Читаем Меж двух времен. Хроники Уильяма Шекспира онлайн бесплатно
В течение последних столетий европейское общество неуклонно, хотя и извилистым путем, движется к отказу от насилия. Логическое завершение этого процесса изобразил известный фантаст Станислав Лем в романе «Возвращение со звезд»: люди поголовно подвергаются «бетризации» — прививке, вызывающей физическое отвращение к насилию. А в начале пути мы видим фигуру шекспировского принца, мечущуюся по холодным залам Эльсинорского замка, — его мучают жажда мести и боязнь убить невиновного.
О принце Гамлете поведал в XII веке датский хронист Саксон Грамматик. Король Дании Рерик поручает управление Ютландией двум братьям — Хорвендилу и Фенгону. Бесстрашный и удачливый Хорвендил после трех лет войны с норвежцами подносит Рерику почетные трофеи, и тот отдает за него свою дочь Геруту. Фенгон из зависти убивает брата и овладевает Геру-той. Однако хитроумный и решительный Амлет (Гамлет в произношении ютландцев, заселивших восток Британии), сын Хорвен-дила и Геруты, в тяжелейших условиях, почти в одиночку, с помощью серии уловок сумел обмануть многочисленных могущественных врагов и, перебив кучу народа, отомстил за убийство отца.
Конкретное время действия автор не указывает, но, судя по тому, что Хорвендил ходит в викингские походы, послания пишут на дереве, а датчане диктуют свою волю королям Британии, дело происходит примерно в VII–IХ веках. И почему бы нам не предположить, что дедом Гамлета был тот самый Рерик (Рюрик), который, придя в Приильменье, нежданно-негаданно сыграл роль основателя Русской державы?
Шекспиру история всегда служила черновым материалом для создания остросюжетных представлений. В этом смысле между его «хрониками» и остальными трагедиями разницы практически нет. Выводит ли он на сцену афинского богача Тимона или римского полководца Кориолана, шотландского узурпатора Макбета или английского короля Ричарда III, — трактовка событий всегда определяется взглядами автора и вкусами елизаветинского зрителя. Но, кажется, нигде больше исторические и сценические персонажи не руководствуются до такой степени разными мотивами, как в истории о датском принце. Объясняется это психологическим сдвигом, уже наметившимся в обществе к тому времени и гениально угаданным Шекспиром.
Ныне большинство европейцев придерживается мнения, что насилие не бывает справедливым. «Пассионарии», которым такой подход претит, коллекционируют средневековые доспехи или нацистскую символику, устраивают драки после футбольных матчей или демонстрации против засилья иммигрантов. Но они в явном меньшинстве. А в эпоху, описанную Саксоном Грамматиком, повседневная жизнь европейцев была пропитана насилием. Турский епископ Григорий оставил колоритное описание жизни в Галлии — наиболее цивилизованной (после Италии) части тогдашней Европы. Наказания за преступления, подлинные или мнимые, не ограничивались простым обезглавливанием или сожжением заживо: прежде чем убить, жертвам загоняли иголки под ногти, отрубали руки и ноги, отрезали уши и носы, подвешивали на дыбе, ломали кости на колесе.
Даже в королевских семьях нравы были далеки от аристократической утонченности. Король Хильперих в угоду жене Фредегонде казнил двоих сыновей от прежних браков — Меровея и Хлод-вига. При этом мать Хлодвига была жестоко умерщвлена, «а сестру его, после того как ее опозорили слуги королевы, отослали в монастырь». Подобные вещи регулярно случались и в других королевских домах. В старости сама Фредегонда немало вытерпела от дочери Ригунты, которая позорила ее за незнатное происхождение, «говоря, что она, Ригунта, — госпожа и что она вновь отдаст свою мать в служанки. Она часто осыпала ее бранью, и из-за этого они били друг друга кулаками и давали друг другу пощечины».
Однажды Фредегонда предложила дочери забрать сокровища покойного Хильпериха. Когда Ригунта полезла в сундук и принялась вытаскивать вещи, «мать схватила крышку сундука и опустила ее на затылок дочери. Она с такой силой навалилась на крышку и ее нижним краем так надавила на горло, что у той глаза готовы были лопнуть». Своевременное вмешательство слуг спасло принцессу от гибели, «но после этого между матерью и дочерью еще сильнее разгорелась вражда, особенно потому, что Ригунта предавалась разврату».
Единственным островком цивилизованности, где хотя бы в качестве идеала провозглашалась любовь к ближнему, была христианская церковь. Тем не менее современник Фредегонды Бадегизил, епископ Ле Мана, без зазрения совести пускал в ход кулаки, а то и топтал людей ногами, приговаривая: «Раз я стал клириком, что ж мне, и не мстить за обиды?». Жена Бадегизила пытала людей, «целиком вырезала у мужчин срамные уды прямо с кожей живота, а женщинам прижигала раскаленной бляхой обычно скрываемые места на теле». Такое поведение осуждалось, но не считалось чем-то чудовищным.
Что касается быта язычников-норманнов, земляков Гамлета, — датчан, норвежцев, шведов, исландцев, — то в качестве примера приведем сцену из «Саги об Эгиле», относящейся примерно к концу IX или X веку.
Юный Эгиль и его приятель Торд играли в мяч против Скаллагрима, отца Эгиля. Игра шла с утра до вечера. На закате дня у Скаллагрима прибавилось сил (поговаривали, что он оборотень, а оборотни, как известно, к ночи становятся сильнее), он поднял Торда и так швырнул оземь, что переломал ему все кости, и тот сразу умер. После этого Скаллагрим схватил Эгиля. Служанка Торгерд Брак, рослая и сильная, как мужчина, закричала: «Озверел ты, Скаллагрим, на собственного сына бросаешься!». Тогда Скаллагрим отпустил Эгиля и бросился на нее. Она увернулась и побежала, Скаллагрим за ней. Так они выбежали на мыс, и Торгерд прыгнула со скалы в пролив. Скаллагрим схватил большой камень, швырнул ей вслед и попал между лопаток. После этого она больше не выплыла.
Вечером, вернувшись в усадьбу, Скаллагрим и все домашние сели за стол. «Эгиль не занял своего места. Он вошел в дом и подошел к тому человеку, который был у Скаллагрима надзирателем над работами и казначеем и которого он очень любил. Эгиль нанес ему смертельную рану, а затем пошел и сел на свое место. Скаллагрим не сказал на это ни слова, и все было спокойно, но отец с сыном больше не разговаривали, ни дружески, ни враждебно. Так прошла эта зима».
Поражает здесь даже не сам факт бытовых убийств, а их обыденность. И окружающие, и автор саги воспринимают подобное поведение как естественное — «все было спокойно». Неудивительно, что в хронике Саксона Грамматика Фенгон убивает брата в открытую, без затей, — поступок, конечно, не самый честный, но вполне приемлемый по нормам раннесредневековой морали. Единственное оправдание, которое он выдвигает, — жалость к королеве Геруте, которая якобы «терпела от мужа лютую ненависть. И брата он убил ради ее спасенья, ибо ему казалось нетерпимым, чтобы нежнейшая, без злобы, женщина страдала от тяжелейшей надменности супруга. И уверение достигло цели».
Но за шесть-семь веков, протекших между летописным Гамлетом и царствованием королевы Елизаветы, общественная атмосфера в Европе радикально изменилась. Французский историк Люсьен Февр, несколько упрощая реальный процесс, пишет: «Вдруг в конце XV — начале XVI столетия разражается революция: люди осознают свою интеллектуальную нищету. Они пускаются на розыски пропавших сокровищ, находят один за другим куски, разбросанные по библиотекам и чердакам монастырей; люди обретают способность пользоваться этими сокровищами, то есть героическим усилием воли снова обучаются читать на настоящей латыни, на классическом греческом языке и даже на древнееврейском, бесполезном для познания наук, но необходимом для толкования религиозных текстов.
Тогда наступает опьянение. Битком набитые античностью, внезапно поступившей в их распоряжение, эти гуманисты, осознав свой долг, принимаются за дело. Они призывают себе на помощь книгопечатание, которое только недавно изобретено. На подмогу им приходят новые, только что ими полученные географические знания, которые резко расширили их духовный горизонт — так же как и горизонт физический. И тогда из Пифагора вырастает Коперник, из Коперника — Кеплер, из Кеплера — Галилей».
Жизнь становится если не более легкой, то, по крайней мере, значительно менее грубой. С картин художников эпохи Возрождения на нас глядят уже не насупленные карточные короли или святые подвижники, а вполне реальные, изящные и лукавые красавицы, знатные сеньоры с интеллигентными лицами.
Англичанам — современникам Шекспира уже трудно представить открытое беззаконное убийство. В пьесе Клавдий (ипостась Фенгона) умерщвляет брата тайком, с помощью яда. А раз так, возникает необходимость объяснить, каким образом факт убийства становится известен окружающим.
Для нас естественно предположить наличие свидетелей. Но Шекспир и его зрители одной ногой стоят в Средневековье (ведьм в то время еще сжигали живьем). Об убийстве сообщает Призрак — тень убитого короля. Этому таинственному свидетелю и его показаниям посвящен весь первый акт. Сперва Призрак молчаливо фланирует перед ночными стражниками, те рассказывают о чудесном явлении Горацио, а уж он делится тайной со своим другом Гамлетом.
Мнимое безумие Гамлета у Саксона Грамматика и у Шекспира имеет совершенно разные причины. В хронике принц прикидывается сумасшедшим из опасения, что Фенгон, убивший брата, не постесняется укокошить и племянника. Принц должен убедить дядю, что совершенно безобиден, — только так он может избежать гибели. Да и имитация психического расстройства в пьесе и в хронике также выглядит по-разному. Вот как описывает встречу с Гамлетом Офелия:
А так Гамлет беседует с Офелией:
Гамлет. — Леди, можно к вам на колени? (Растягивается у ног Офелии).
Офелия. — Нет, милорд.
Гамлет. — То есть виноват: можно голову к вам на колени?
Офелия. — Да, милорд.
Гамлет. — А вы уж решили — какое-нибудь неприличие?
А вот для симуляции сумасшествия в VII–IX веках недостаточно было нести околесицу или утверждать, что ты Кай Юлий Цезарь. «Ежедневно в покоях своей матери, грязный и безучастный, кидался он на землю, марая себя мерзкой слякотью нечистот. Его оскверненный лик и опачканная грязью наружность являли безумие в виде потешного шутовства. Что бы он ни говорил, соответствовало такому роду безумия, что бы ни делал — дышало безмерной тупостью».
Итак, в пьесе Гамлет сперва не подозревает о тайном убийстве. Однако его дядя не уверен, что правда не просочилась каким-то образом наружу. В безумии племянника
Клавдий не сомневается, но ему важно знать причину — виновата здесь неразделенная любовь или нечто более опасное, к примеру излишняя осведомленность. Чтобы это выяснить, король по совету Полония организует встречу принца с Офелией.
