Читаем Кошки не ходят на работу онлайн бесплатно

Часть I Глава 1 Когда Джеймс знакомил нас с Силвер, он бережно вложил ее мне в руки, словно я ее уже давно люблю. Но я тут же ее уронила. – Ничего страшного, – сказал Джеймс, который мне все прощал. – Ничего. Силвер приземлилась на все четыре лапы, как приземляются кошки, даже если падают с высоких зданий. Мне это показалось восхитительным. – Родители уехали в Испанию, – пояснил Джеймс. – Она поживет у нас до первого октября, хорошо? Октябрь наступал через две недели, значит, год скоро закончится. Каждый раз, когда я думала об этом, меня накрывало волной беспокойства, и приходилось сжимать кулаки, чтобы сосредоточиться. Позже мы собирались сходить в ресторан, чтобы отметить мой день рождения, но я не могла избавиться от ощущения, что угодила в ловушку. Мне исполнилось двадцать два года, и я только теперь начала понимать, что́ ждет меня впереди. Для празднования Джеймс выбрал грузинский ресторан, знаменитый своими хачапури, о которых я раньше даже не слышала. Мой настоящий день рождения Джеймс пропустил, потому что работал допоздна. Я не расстроилась, хотя моя соседка по комнате Лу увидела в этом тревожные признаки одержимости. – Это я одержимая в наших отношениях, – сказала я Лу. – Напрасно люди считают, что в паре может быть только один одержимый, – насмешливо возразила она. Впервые мы с ней отмечали день рождения на трезвую голову, и Лу купила мне дюжину украшенных глазурью кексиков. Ее мучило похмелье после вчерашней вечеринки в честь открытия галереи, и она смогла впихнуть в себя только две штучки, остальные я прихватила с собой, чтобы съесть с Джеймсом после ужина. Увидев кексы, он так обрадовался, словно они доказывали, что в мире есть доброта. – Ты говоришь, что соседка тебя ненавидит, но посмотри-ка! Она же тебя обожает. Джеймс не понимал, почему я считаю, будто люди меня недолюбливают. Но я знала, что права, хотя, в отличие от Джеймса, мне было наплевать. Незнакомые люди всегда меня пугали, я и сейчас не люблю смотреть в глаза даже друзьям. А вот Джеймс всем нравился: у него такое милое, открытое лицо, что люди не могут ему ни в чем отказать. Непонятно, знал он о своей власти или нет, – иногда мне казалось, что Джеймс так и остался взрослым ребенком. Силвер метнулась к ногам Джеймса. Он протянул ей указательный палец, и она встала на задние лапы и уткнулась в палец носом. Оба они замерли на несколько секунд, пока Силвер не оторвалась от пальца и снова не опустилась на все четыре лапы. Надо же, просто невероятно! – Ее нужно снимать в рекламе или еще где, – сказала я. Джеймс засмеялся. – С чужими она не станет такое вытворять. Я помахала пальцем, чтобы привлечь внимание Силвер. Она проказливо покосилась на меня, чуть ли не подмигнула. По сравнению с Джеймсом она выглядела совсем крошечной, этакая мелкая серебристая клякса. Я снова помахала пальцем, но она не сдвинулась с места. Трудно не воспринять такой игнор на свой счет. – Пора идти, иначе опоздаем. Джеймс вечно боялся опоздать, и рядом с ним эта тревожность передавалась и мне, словно я примеряла его одежду. Но если тревога в конце концов оправдывалась, оказывалось, что мне в общем-то все равно. Вот такое у меня незрелое сознание. Коридор в квартире Джеймса был такой узкий, что мы задевали друг друга плечами. Силвер шла за нами, подняв хвост. Я поймала косой взгляд ее лукавых глаз, и во мне вдруг что-то шевельнулось, может быть та часть, что отвечает за эволюцию, не знаю… Мне вдруг ужасно захотелось подхватить ее на руки и запихнуть себе в рот, но не для того, чтобы съесть, нет, а чтобы уберечь от этого мира. Вот какой первозданной властью над нами обладают большие глаза и расширенные зрачки! Если бы маленькие дети и домашние питомцы не были такими милыми, кому бы захотелось их заводить? – Не уверен, что ты права, – покачал головой Джеймс, когда я высказала свою гипотезу. – Думаю, в людях заложен природный инстинкт заботиться о братьях наших меньших. – Допустим, – согласилась я, – но только потому, что они милые. Небо было темным, что так редко случается на Манхэттене и так часто в моем районе. Джеймс снова поторопил меня, и я прибавила ходу, мы спустились в метро и забежали в вагон, когда двери уже закрывались. «Вокруг сколько интересных занятий, но… у тебя похмелье!» – гласил плакат, рекламирующий безалкогольные коктейли. Мне слоган показался довольно злобным. – Иногда людям просто необходимо напиться, – пробормотала я. Джеймс искренне рассмеялся. – Вообще-то это наша реклама, – сказал он. – Но не волнуйся, слоган писал не я. Мне было жарко в тесном бархатном платье, я то и дело оттягивала горловину, при этом чувствуя себя неловко: вдруг со стороны покажется, будто я пытаюсь привлечь внимание. Мужчины нечасто на меня смотрят, но если все-таки смотрят, то с неимоверной серьезностью, словно не в силах отвести глаза. Видимо, я отличаюсь от привычных им картинок: подолгу зависаю взглядом на одном предмете, молчу во время разговора, – из-за этого одни считают меня загадочной, а другие невоспитанной. Интересно, какой я стала бы, если бы мое лицо вообще ничего не выражало? Иногда я даже представляла, что у окружающих тоже ничего нет на лице, только кожа, как холст, натянута от лба до подбородка и несколько ровных дырочек, чтобы дышать и есть. Наверное, я бы лучше убила себя, чем жить в таком мире. Джеймс очень внимательно относится к внешности. После того, как мы переспали, он сказал, что у меня над правым ухом три веснушки. Кроме мамы, он единственный человек, который знает об их существовании. Какой кайф, когда человек смотрит на тебя вот так, по-особенному, видит по-другому, чем все остальные. Целуя Джеймса, я словно умирала и перерождалась в игрушечного ангела, который создан только для того, чтобы его любили. Мы приехали на пятнадцать минут позже назначенного времени. Я думала, Джеймс будет нервничать, но он лишь пошутил: – Впервые последовал моде опаздывать. – Еще пять минут опоздания – и остались бы без столика, – проворчал администратор. Я пришла в ужас, но Джеймс только рассмеялся и заявил: – Все вопросы к транспортному управлению. Когда поездка требовала больше одной пересадки на общественном транспорте, Джеймс вызывал такси. Трудно было сказать, пользуется ли он такси потому, что любит приезжать вовремя, или просто потому, что богат. Администратор проводил нас к столику, рядом сидела семья с плачущим младенцем. Багровый морщинистый ребенок выглядел ужасно. – Расти большая, – пожелал Джеймс, едва взглянув на малышку. Поразительно, как он смог угадать пол, когда не сразу и определишь, что это существо – вообще человек. Я кивнула, показывая Джеймсу, что тоже благословляю младенца, хотя на самом деле тот меня абсолютно не заботил. Джеймс долго обсуждал с официантом меню и винную карту, после чего наконец выбрал четыре блюда и бутылку саперави, грузинского красного вина. В ходе общения официант явно почувствовал в моем спутнике родственную душу и отправился выполнять заказ с широкой улыбкой на лице. К счастью, на меня официант даже не посмотрел. Мне безразлично, какие продукты пихать в свое тело, поэтому я люблю, когда за меня это решают другие. Вино оказалось темно-красным, почти черным. – Знаешь, чем уникален виноград сорта «саперави»? – спросил Джеймс. – Расскажи. – У него красная не только кожура, но и мякоть. Еще Джеймс сказал, что с грузинского название переводится как «обагрить». Мне понравилось: как наглядно! Так и представилось, как кто-то обагрил ягоды кровью, защищая свои виноградники. – Поэтому некоторые виноделы добавляют этот сорт в купаж, чтобы придать вину более насыщенный колер. Тут до меня дошло, что речь шла только о цвете, а не о крови, и я почувствовала себя обманутой. Джеймс поднял бокал, сияя от счастья, будто уже опьянел. Я смотрела на его улыбающееся лицо в янтарном отблеске светодиодных свечей, и мне вспомнились масляные светильники, с которыми ходили медведи в мультике, где все жили в уютных коттеджах. Тут я сообразила, что уже давно молчу, и Джеймсу, похоже, пришла в голову та же мысль. – Двадцать два, – объявил он. – Прекрасный возраст. – Спасибо, – поблагодарила я, отпивая вина. – Как себя ощущаешь? – Нормально, – ответила я. – Хотя двадцать два – не так сексуально, как двадцать один или двадцать шесть. – Двадцать шесть не сексуально. Никто не мечтает стать двадцатишестилетним. – Двадцать шесть было Джеймсу. Я всмотрелась в его лицо, стараясь разглядеть признаки возраста. Когда мы познакомились, он показался мне ровесником. Узнав, что Джеймс старше, я испытала и шок, и облегчение: с одной стороны, теперь понятно, почему его жизнь благополучнее моей, с другой – я была рада, что могу нравиться человеку из взрослого мира. Позже Джеймс признался, что тоже считал нас одногодками, и я изо всех сил постаралась не подать виду, что расстроилась. – Мне стоит подготовиться? – спросила я. – Нет, я шучу. Двадцать шесть – хороший возраст. Но двадцать два лучше. В двадцать два моя мать родила меня – этот возраст предвещал ужасные перемены в жизни. Меня невольно передернуло. Допив вино, я почувствовала, как по желудку разливается жар, и представила, что живот надувается, как воздушный шарик: если стукнуть по нему, сразу лопнет. Принесли хачапури – хлебную лодку с начинкой из сыра с яйцом в центре. Сырой дрожащий желток напоминал глаз, который пристально глядел на меня. Я вообразила, как из зрачка вылупляется цыпленок, как он борется с вязкой массой, чтобы сделать первый вдох. – Ох, как вкусно! – Джеймс и в самом деле был в восторге от блюда. Теперь поникший желток беспомощно сочился из сделанного надреза. Джеймс ловко переложил кусок мне на тарелку. Я заставила себя попробовать. Хлеб был мягкий, а сыр пряный. Я видела, что Джеймс за мной наблюдает: я ела то, что ему нравится. Глаза у него были широко распахнуты, и я поняла, что он сильно взволнован. – Да, очень вкусно. – Я снова откусила. Было действительно вкусно. – В общем, мне нужно тебе что-то сказать, – начал Джеймс. – Сюрприз ко дню рождения. – Это не про Силвер? – Нет, я же знаю, что ты не кошатница. С чего он решил, что я не кошатница? Возможно, я говорила ему об этом прежде, но теперь с удовольствием взяла бы свои слова обратно. Я вспомнила, как Силвер тычется в палец Джеймса розовым, как кукольные туфельки, носом. Но я же раньше не знала, что кошки так умеют. – Помнишь, я рассказывал, что у родителей есть дом? В Хольме, рядом с океаном. Лето заканчивается, и коттедж наконец освободился. Всего на две недели. Я взял небольшой отпуск и решил отвезти тебя туда, если захочешь. Можем отправиться в воскресенье. – Правда? – Я ни разу не видела океана. Интересно, какой он? А еще Джеймс говорил, что для него там и есть настоящий дом. Когда мама Джеймса заболела, семья переехала в город, поближе к хорошим больницам, но сейчас родители вернулись в пригород. – У меня накопились дни отпуска, и я подумал, что сейчас самое время. Твой день рождения. Наши полгода вместе. Две недели вдвоем с Джеймсом, вдалеке от города и от Лу с ее пассивно-агрессивными замечаниями о том, чья очередь выбрасывать мусор. Мысль о совместных каникулах уже начала застывать в голове, как желе в формочке. – Значит, у нас все серьезно? Он улыбнулся. – Раньше я никого туда не возил. Внезапно мои двадцать два показались мне волшебными, и я настроилась весь оставшийся вечер запоминать детали, чтобы потом перебирать их в памяти, когда будет одиноко или скучно. Масляный блеск на губах Джеймса, плывущая над нашими головами мелодраматическая музыка. Огорчало только одно: скоро вечер закончится, Джеймс уснет, а я буду лежать рядом, уставившись в идеально гладкий потолок, и некому будет пересказать эти волшебные моменты. Я взглянула на телефон. Мама так и не позвонила. Потом Джеймс заказал еще одну бутылку вина, хотя мы уже были навеселе. Щеки у него раскраснелись, он то и дело взрывался смехом. Официант проникся к нам – или, скорее, к моему спутнику – симпатией и приносил закуски, которые мы не заказывали: ореховые печеньки, виноградные листья с мясной начинкой. А потом, когда в ресторане почти не осталось посетителей, официант подсел за наш столик и стал выпивать с нами. Возможно, Джеймс сам его пригласил, но я не заметила. Они болтали о Тбилиси и о том, что там сейчас происходит. Я же, пока никто не видел, окунала палец в вино и рисовала на белой скатерти улыбающиеся рожицы сливового цвета. И думала: все-таки мы совершенно особенные. Втроем мы с легкостью опустошили вторую бутылку, хотя бо́льшую часть своего вина я незаметно вылила в тарелку. Но после того как принесли счет и нас вновь осыпали неожиданными угощениями, я почувствовала, что ужасно пьяна. Улыбающиеся рожицы расползались по скатерти, поедая друг друга. Я дала себе пару минут, а потом снова попросила Джеймса не умирать раньше меня. Иногда мне трудно отличить нормальную мысль от странной. Но Джеймс каждый раз говорил: да, обещаю. В своей обычной манере – без колебаний, глядя прямо в глаза. И я каждый раз ему верила. Мы вернулись в квартиру и увидели на полу лужицу рвоты. Впервые Джеймс не повесил пальто аккуратно на крючок рядом с дверью, а уронил на пол. – Силвер! – вскрикнул он и бросился внутрь квартиры. В знак сочувствия я тоже уронила пальто, но осторожно, чтобы не попасть в лужицу. Джеймс исчез в спальне. Я пошла в ванную. – Силвер! – тоже позвала я, хотя у меня призыв получился не таким искренним. Рядом с унитазом красовалась еще одна лужица. Я наклонилась, чтобы ее изучить. Раньше я никогда не видела рвоту животных: бледно-розовая жижа с кусочками чего-то белого. – Нашел. – Джеймс вышел с Силвер на руках. Она так печально и безвольно повесила голову, что мне сразу стало ясно: что-то натворила и теперь притворяется больной. – Бедняжка! Пряталась под кроватью. Она всегда так делает, когда болеет. – Он поцеловал Силвер между ушами. – Скорее всего, просто съела какую-то гадость. Да, моя крошка? – прошепелявил он низким голосом: – Ты съела то, чего тебе нельзя? Признавайся. Со мной Джеймс никогда так не разговаривал, даже в первую встречу, когда меня вырвало прямо ему на колени. Я пошла на кухню вымыть руки; здесь выложенный плиткой пол тоже был испачкан рвотой. Изначальное сочувствие к Силвер понемногу испарялось. Зачем же загаживать всю квартиру – это уже похоже на вполне осознанный поступок. – О боже! – раздался возглас Джеймса позади меня. Я обернулась посмотреть, куда направлен его взгляд. На стеклянном столике валялась моя коробка с кексами от Лу, полностью уничтоженная. Неужели она сожрала все кексы? Среди обгрызенной бумаги виднелось лишь несколько завитков розовой и фиолетовой глазури. Увидев коробку, Силвер выскочила из рук Джеймса и, высоко задрав хвост, исчезла в спальне. – Да ладно. Все нормально, – отмахнулась я. – Прости, – вздохнул Джеймс. – Я уже давно не жил с нашей кошкой и забыл, что она тащит в рот все подряд. – Ничего страшного. Я все равно не собиралась их есть. – Ложись, – сказал Джеймс. – Я уберу. Ночью, когда Джеймс и Силвер уже спали, я пошла на кухню и открыла мусорную корзину. Содержимое было аккуратно сложено, и спрессованная коробка из-под кексов лежала сверху. На бумажной крышке темнели жирные пятна. Я собрала пальцем крошки глазури и отправила в рот. Было вкусно, и я с удивлением поняла, что мне грустно оттого, что день рождения закончился, что я уже год не разговаривала с мамой и что мне и вправду исполнилось двадцать два. Глава 2 Я познакомилась с Джеймсом полгода назад в марте, на исходе долгой ненастной зимы, когда город, казалось, отсырел от тающего снега. Приближались выпускные экзамены, и Лу только что стукнуло двадцать два. Мы с ней пошли в бар отметить ее день рождения, и очень скоро Лу ускользнула в ночь с очередным кавалером гораздо глупее себя, а мне тоже очень захотелось мужского внимания. Такое желание просыпается у меня всякий раз, как я выпью. Знаю, выглядит жалко и патетично, но мне было все равно. Желание только росло, а больше всего я хотела, чтобы меня кто-нибудь поцеловал. Чужая рука столкнула со стола на пол мой стакан, и он разлетелся на мелкие кусочки. Я наклонилась, чтобы собрать осколки, а Джеймс ринулся ко мне на помощь из другого конца бара. К тому времени, как явились официанты с совками и швабрами, пол уже был безукоризненно чист, а в руках у Джеймса ничего не оказалось. Я спросила, куда он дел стекло, а он вдруг улыбнулся мне, как старой знакомой. Позже я поняла, что Джеймс именно так смотрел на весь мир: словно тот уже принадлежит ему. Он потряс пакетиком из-под «Читос» и сказал: – Та-дам! – И не успел увернуться, как меня стошнило прямо ему на рубашку. Одно из лучших моих выступлений. Джеймс довез меня на такси до дома, а затем еще час придерживал мне волосы, пока меня рвало в унитаз. В какой-то момент вернулась Лу: я слышала, как она подходила к ванной, топталась у самой двери, а потом удалялась. В конце концов Джеймс запихнул меня в душ прямо в одежде и стал мыть мне голову. – Не тот, – пробормотала я в панике: он намыливал меня дорогущим шампунем Лу. – Это не мой. – Какая разница, – отмахнулся он. – Подумаешь, шампунь. Однако разница была, особенно при такой цене, как у шампуня соседки. Но пахло хорошо, и Джеймс так ожесточенно массировал мне скальп, словно хотел вымыть из головы весь алкоголь. Позже мы валялись на моей кровати, задрав ноги на изголовье. Я никогда не лежала в таком ненормальном положении и чувствовала себя как в кино. Джеймс восхищался картинами, висящими над изголовьем, мамиными картинами. Он спросил, рисую ли я тоже. Я ответила «да», и совершенно зря, потому что он тут же вознамерился посмотреть мои «работы». Я уже несколько лет серьезно не рисовала, и даже краски с кисточками остались дома. У меня нашлись только снимки давнишних картин: акварель с повернутыми друг к другу стульями и набросок одиноко стоящего дерева. – Мне нравится, – заявил Джеймс. – У тебя дар очеловечивать неживые предметы. Ты хотела показать, как стулья общаются? Я посмотрела на фото и увидела лишь предметы мебели, о чем и сообщила Джеймсу, но сразу почувствовала обиду за стулья, за то, что отказала им в человечности. – Моей маме нравится такое искусство, – сообщил он. – Актуальный натюрморт. Я сомневалась, что такой жанр существует, но поняла, что он имел в виду. Оказалось, когда Джеймс был ребенком, его мать постоянно болела. И хотя сейчас ей стало лучше, он не знал, надолго ли. Моя мама никогда не лежала в больнице, разве что совсем перестала есть, когда я была подростком. – У нас разные ступни, – доложила я Джеймсу, потому что маме не нравилось, когда я рассказываю о ней другим, а наши ступни первыми попались мне на глаза. – Объясни. – У тебя второй палец короче большого. Джеймс издал низкий и громкий смешок, словно упала книга. Я испугалась, что соседка проснется, но он придвинул свою ногу к моей, наши пальцы соприкоснулись, и я тут же забыла о Лу. Мы уснули около пяти утра, уже светало. Когда я проснулась, Джеймс похрапывал рядом, и было далеко за полдень. Мои волосы, все еще влажные, пахли волшебно. Я чувствовала себя ужасно живой и беспомощной одновременно, словно только что вылупившийся птенец. Через неделю мы впервые переспали. А еще через неделю он предложил мне стать его девушкой. * * * На выходных, прежде чем отправиться в Хольм, Джеймсу предстояло закончить кучу дел. Начальник ему не приказывал, он сам вызвался. Обычно меня радовала способность Джеймса впечатлять людей: мне нравилось наблюдать, как светлеют их лица, как падает защитная броня, когда он безо всяких просьб делает или говорит что-нибудь приятное. Но сейчас я забеспокоилась: он заявил, что уже перешел в отпускной режим, и даже показал пальцами кавычки. Когда мы только начали встречаться, Джеймс вкалывал как одержимый, и у меня даже мысли не возникло, что он богат. По-моему, какой смысл зарабатывать деньги, если ты уже с ними родился. Но Джеймс полностью отдавался работе копирайтера в рекламном агентстве, которое, если судить по обещаниям на их сайте, превращало потребительские тренды в отношения по любви. Бывало, Джеймс проводил в офисе чуть ли не по полсуток, но никогда не жаловался. Сама я работала начиная с пятнадцати лет, но никогда столько часов подряд. До окончания учебы я даже не подозревала, что одиннадцать часов так долго тянутся. Без лекций в универе, домашних заданий и вечеринок с Лу безразмерность рабочего дня Джеймса наваливалась на меня медленно, но настойчиво, как летний грипп. Я еще подрабатывала в университете, но чаще валялась в постели до полудня, просматривая видеоролики о странных привычках или пытаясь разобраться в зашифрованных сообщениях от Лу: то ли ее все больше раздражала работа – моя соседка терпеть не могла «тупых лос-анджелесских сучек», – то ли, что более вероятно, она уже жалела, что предложила мне поселиться в одной квартире. Когда мне наконец удавалось убедить себя, что сегодня мы с Джеймсом не увидимся, он внезапно писал, что у него выдался свободный вечер, и приглашал в гости. Бо́льшую часть субботнего утра Джеймс проводил в одной и той же позе, сидя за ноутбуком и оттачивая текст электронных писем клиентам. – Том говорит, что из-за лишней вежливости я кажусь младше, чем есть на самом деле, – признавался он. Его стол размещался рядом с большим окном, и в полдень, когда солнце светило в полную силу, тело Джеймса слегка искрилось, словно он вот-вот вознесется. Видимо, в такие моменты он больше всего нравился Силвер. Она хватала его лапой за ногу и призывно мяукала, выпрашивая знаки внимания, которые иногда и получала. Но все-таки чаще Джеймс с серьезным видом продолжал смотреть в компьютер. – Иди ко мне. – Я пошевелила ногой. – Силвер, иди ко мне. Она оглянулась на меня, но не двинулась с места. – Мяу, – мяукнула я. Силвер отвернулась, словно я ее оскорбила. Джеймс потянулся, и от его движения по стене пробежала тень. Силвер подпрыгнула, пытаясь ее поймать, и тело у нее вытянулось раза в два. Но Джеймс вернулся к работе, и тень исчезла. Силвер озадаченно склонила голову набок. Вот глупышка, подумала я, и правда ничего не понимает. Я подняла руку, и Силвер, увидев новую тень, вильнула задом. Я пошевелила рукой, и кошка, к моей радости, внезапно прыгнула. Тогда я подняла левую руку над правой, чтобы получилась морда собаки, и залаяла: – Гав! Гав! Силвер погналась за воображаемой собакой. Я пробежалась тенью до конца стены и перескочила на следующую. Кошка застыла, глядя на первую стену и не решаясь повернуть голову. Она сидела совершенно неподвижно, уставившись в пустоту и дергая хвостом. Мне стало совестно: видимо, мой маневр выходил за базовые границы ее сознания. Может, это тоже считается жестоким обращением с животными? Когда я вернула тень-собаку на прежнюю стену, Силвер снова завиляла задом. Я терпеливо ждала, пока она приготовится атаковать, и наконец она ринулась через всю комнату, с грохотом приземлилась на стол Джеймса и, напуганная произведенным ею же шумом, улетела на кухню. – Ого! – Джеймс вскочил. Я разразилась хохотом. Он улыбнулся, хотя ему явно было не смешно. – Она разлила мой кофе. – Я просто пыталась понравиться Силвер. – Ничего сложного. Достаточно ее покормить. Могло сработать, однако Силвер даже не понюхала предложенную мной еду, хотя та однозначно была роскошной. Банка из-под корма выглядела так нарядно, что я уже подумывала достать ее из мусора и приспособить для хранения украшений или ключей. Не верилось, что такую красоту делают для кошек, у которых, насколько я понимаю, даже нет художественного вкуса. – А как тебе это? – Я выплеснула из миски воду и налила туда молока из холодильника. – Ты ведь любишь молоко? – Кажется, у многих кошек непереносимость лактозы, – предупредил Джеймс. – А ты хоть раз давал ей молоко? – Я поставила миску на пол. Силвер понюхала и начала лакать, сначала аккуратно, а потом все более жадно. Когда миска опустела, кошка посмотрела на меня и срыгнула; на усах у нее дрожали молочные капли-жемчужинки. – Впечатляет, – улыбнулся Джеймс. – Думаю, ты завоевала ее любовь. Я сжала губы, пряча улыбку. – Эй! – Я протянула палец в сторону Силвер и помахала им. – Покажи трюк. Но Силвер отвернулась, а вот когда Джеймс протянул палец, подошла и ткнулась в него носом. – Так нечестно, – обиделась я. – Она знает меня всю жизнь, – успокоил он. – Не принимай на свой счет. – Думаешь, Силвер чувствует, что я раньше никогда не общалась с кошками? – Подожди, как это? – Джеймс выглядел удивленным. – Разве так бывает? – Не знаю, а что тут особенного? Пока я росла, у нас в доме не было животных. К тому же тогда считалось модным иметь собаку. – Поскольку Джеймс промолчал, я стала объяснять: – В смысле, собак-то я встречала: на них постоянно натыкаешься на улице. А вот кошки предпочитают сидеть дома. Очень сложно случайно наткнуться на кошку. Для этого нужно ходить к людям в гости. Тут я забеспокоилась, что наговорила лишнего. – С ума сойти! – наконец выдохнул Джеймс. – Ты никогда не гладила кошку. Мы еще поговорили о том, где есть вероятность встретить и / или погладить кошку. В какой-то момент я уже стала сомневаться, что ни разу не общалась с кошками, но в памяти не всплывало никаких подобных картин. – Мама говорит, что животные требуют слишком многого, но ничего тебе не дают в обмен на твою любовь. Силвер повернула голову. Джеймс, которому до этого момента нравился наш разговор, посмотрел на меня сочувственно. – Сурово. Кроме того, не вижу ничего плохого в том, чтобы кто-то нуждался в тебе. Затем он выставил палец, и Силвер снова переключилась на него: подошла танцующей походкой и поднялась на задние лапки, как цирковая пони в ожидании аплодисментов. * * * Несмотря на убежденность в бесполезности домашних питомцев, иногда мама смягчалась. Когда мне было шесть, она разрешила оставить ящерицу, которую я нашла в цветочном горшке. Потом ящерица умерла, и мама воскликнула: – А я тебя предупреждала! Но она переоценила мою привязанность к питомцу. Ящерица мне нужна была только потому, что мама, по ее словам, в детстве тоже прятала ящериц на кухне и кормила их сухими водорослями, пока Билл, ее отец, не видел. Я очень дорожила историями из маминого детства. Она редко говорила о прошлом, поэтому я старалась тщательно запомнить каждую деталь. Иногда казалось, что мамино детство я знаю лучше своего. Пока я росла, мама была практически единственным человеком, с которым я разговаривала. Другие люди мне не нравились. Вечером моего восьмого дня рождения я нарушила традицию и пошла спать в свою кровать, отчего мама очень расстроилась. На следующий день она предложила мне взять собаку. Я не очень-то хотела, но в итоге мама и меня заразила своим радостным предвкушением. В приюте мне понравился лабрадор, а мама выбрала пугливого заморыша размером едва ли не меньше моего лица. Она взяла коротышку на руки, и песик уткнулся ей в сгиб локтя, словно обрел родную душу. Мама спросила, хочу ли я его взять. Если хочу, мы заберем его домой, если нет – не станем брать никого, даже лабрадора. Я посмотрела в умоляющие глаза заморыша, и внутри у меня закипела злость. В итоге я сказала «нет». Песик отчаянно скулил, когда его вернули в клетку, и я жалела его, но чувствовала огромное облегчение оттого, что обратно мы поедем только вдвоем с мамой, как и должно быть. * * * В субботу вечером, закончив работать, Джеймс собрался на пробежку. Мне нравилось, как он завязывает шнурки на кроссовках: они торчали, точно кроличьи ушки. Пальцы туго натягивали петли, каждый раз задерживаясь на секунду, чтобы узел был крепче, и получались два настороженных кролика. Лу написала мне уже в третий раз за два дня, спрашивала про деньги. Я была должна ей около сотни долларов за квартиру за предыдущие два месяца, но зарплату задержали, а мои сбережения дошли до той суммы, когда, сними я хоть что-нибудь, банк начал бы брать с меня по пять долларов ежемесячно, пока не пополню счет. «Давай попозже? Мне обещали заплатить завтра», – написала я соседке. Я неполный день работала у нас в университете на юридическом факультете: начала совмещать учебу и работу, как только поступила на первый курс, и продержалась до самого выпуска. Работа была удаленной, вполне достойно оплачиваемой для студента и не предполагала мозговых усилий. По большей части я размещала документы на сайте, бегло просматривая их, чтобы понять, к какому разделу они относятся. В мае, когда учеба закончилась, университет согласился продлить контракт со мной на лето: обычно так не делали, но деканат был загружен, а мои услуги обходились недорого. Мне хотелось бы побольше денег, но я даже представить не могла, что буду искать серьезную, взрослую работу. А пока до начала нового учебного года мне был обеспечен маленький, зато стабильный доход. Однако сейчас занятия в университете уже шли полным ходом и меня собирались заменить очередной студенткой, но последнюю зарплату никак не переводили. Лу долго набирала сообщение, но пришло лишь одно слово: «уфф». Я только отложила телефон, как он снова засветился. Пришло новое сообщение от соседки. Лу: Только без обид. Но я знаю, что твоя работа в универе скоро закончится. уже решила, куда двинешь дальше? Я снова отложила телефон. Всякий раз, сталкиваясь с неизбежной перспективой поиска новой работы, мозг принимался зудеть, словно в него впивались сотни тоненьких иголочек. Если зуд продолжался достаточно долго, в глазах тоже начинало щипать, и я могла удариться в слезы, хотя мне не было особенно грустно. Тогда пальцы сами тянулись к шевелюре и заплетали косу: что-что, а это у меня получилось мастерски. Я так часто заплетала волосы, что иногда они выпадали клоками. Впрочем, клочки были маленькие, да и волосы у меня быстро отрастали. Лу: помощь нужна? рекомендации? Я: Нет. Не знаю, почему так быстро отказалась. Похоже, помощь мне не помешала бы. Лу: но почему? Кэти, все так делают, и норм. или считаешь себя выше этого? Коса расплелась, и волосы рассыпались. Я правда считаю себя выше этого? Нет, как раз наоборот: любая работа, которой занималась Лу или мои одногруппники, – финансы, искусство, управленческий консалтинг – казалась выше меня, даже учеба в университете, что я поняла еще в первый семестр. Вдобавок мне уже довелось познакомиться с «нужными людьми» из круга Лу: двадцатилетками, которые собирались стать сенаторами, детьми членов правления с квартирами в центре города. Обычно они не обращали на меня внимания. Если бы на первом курсе нас не поселили вместе с Лу, скорее всего, мы с ней никогда не стали бы друзьями. Впрочем, даже спустя четыре года совместного проживания определение «друг» выглядело слишком самонадеянно с моей стороны, ведь я не выполняла даже элементарных соседских обязанностей. Уж не знаю, как нас все-таки следовало называть. Лу выковыривала мои волосы из слива, а я знала, какой формы обрезки с ногтей у нее на ногах, но мы особо не рассказывали друг другу про жизнь, если только сильно не напивались. – Погоди, Кэти, – в этот раз Лу прислала голосовое сообщение, – повиси, сейчас я зайду домой. – В течение тридцати секунд я слушала ее дыхание, потом дверь закрылась, и стало тихо. – Прости. Я только вернулась с работы. – Было четыре часа дня. Лу работала помощницей в картинной галерее дяди. – Мне кажется, ты подавлена. И это еще полбеды, но после окончания университета ты только и делаешь, что зависаешь с Джеймсом, а это уже ненормально и к тому же ужасно скучно. Кому какое дело, достойна ты конкретной работы или нет? Всем плевать. Ты ведь не думаешь, что моя должность сама меня нашла, потому что я ее достойна? Я просто угнездила задницу на этом месте, вот и всё. Пальцы дернулись, чтобы ответить, но я не знала, что сказать. Лу умела талантливо донести свои мысли, и я часто ловила себя на том, что полагаюсь на ее мнение. По ее словам, я страдала «поверхностными эмоциональными реакциями». Лу каждую неделю ходила к психологу и отлично владела их терминологией. Следующее голосовое: – В любом случае у тебя время до завтра. Анна уже меня донимает. Кстати, куда ты пропала? Анна, двоюродная сестра Лу, владела квартирой в Верхнем Вест-Сайде, которую сдавала нам по дешевке, пока сама оканчивала магистратуру в Лондоне. Если ей по карману магистратура, стоит ли убиваться ради сотни долларов? Я написала, что, скорее всего, ближайшие две недели проведу с Джеймсом. Лу просмотрела сообщение, но ничего не ответила. Наверняка разозлилась. Хоть я и была довольно застенчивой, но никогда столько не сомневалась в себе, как после знакомства с Лу. Она въехала в квартиру за день до меня, и пространство уже было помечено ее духами (амбра и сандал) и ее вещами – четырьмя чемоданами шмоток. Она заняла кровать у окна и украсила стену огромным рисунком в разнообразных оттенках оранжевого. Когда я спросила, ее ли это работа, Лу оторопела. Оказалось, это Ротко [1] . Естественно, я понятия не имела о нем, но соседка не соизволила объяснить, отчего мне стало ясно, что я просто обязана знать подобные вещи. Так я усвоила самую важную информацию – гораздо важнее того, кто такой Ротко. Главный урок, вынесенный мной из университета, и Лу преподала его мне в самом начале. Следующие три недели мы почти не разговаривали, пока она не предложила мне выпить персиковой водки и мы не выяснили, что пьянеем одинаково: серьезно и без слез. Силвер прыгнула мне на колени и сбросила телефон. Я почувствовала, как внутри разливается тепло. – Тебе хочется внимания? Она ткнулась мордочкой в мои большие пальцы, и я ощутила что-то твердое и влажное – маленький зуб. – Какая же ты милашка, – пробормотала я, глядя в ее темно-оранжевые глаза. В приглушенном свете, льющемся из спальни Джеймса, зрачки у кошки расширились и превратились в порталы, поглотившие окружающий цвет. – Я тебя прощаю, – сказала я. – За то, что съела мои кексы. При этих словах Силвер перевернулась на спину, показывая светло-серый мех на животе. В отличие от остальной идеально гладкой шерстки, здесь волоски пушились и выглядели неаккуратно. Я потянулась, чтобы дотронуться, но кошка вздрогнула. – Чего ты боишься? – спросила я. – Ты же меня любишь, забыла? Я познакомила тебя с молоком. Она повернула голову на звук открывшейся двери. – С кем ты разговариваешь? – В проеме появилось лицо Джеймса, волосы у него намокли от дождя. – Ты болтала с Силвер? – Типа того, – ответила я. – Мы вроде установили связь, но Силвер капризничает. – Ты ей нравишься. Просто она непостоянная, как все кошки. – А почему ты решил завести такого непостоянного питомца? Разве смысл не в том, чтобы животные всегда тебя любили? – Как сказать. – Джеймс наклонился и промокнул темные волосы подолом футболки. На пододеяльник полетели брызги. Силвер осторожно запрыгала возле кровати, словно танцевала под струями поливальной машины. – Здорово же за кем-то присматривать. Думаю, люди испытывают похожее чувство, когда появляется ребенок. – Он заметил, что я растерялась. – Или заводят отношения… – Ты видишь во мне питомца? – Речь совсем не об этом. Я ничего не сказала, но слова Джеймса по-настоящему меня взволновали. Я вертела их в голове, рассматривая под разными углами и пытаясь найти точное и приемлемое значение. Забота обо мне – не обязанность, а удовольствие. Я существо, за которым ему нравится приглядывать. – Я хотел сказать, – продолжил Джеймс, – что в отношениях думаешь не только о том, что получаешь от другого, но и о том, что сам ему даешь. – Как великодушно. Он пожал плечами. – Уверен, у тебя такие же представления. Но он ошибался. Мне нравилось встречаться с Джеймсом потому, что рядом с ним мне проще было ощущать себя живой. Рядом с ним я казалась себе настоящим человеком, законным представителем окружающего мира, а не сторонним наблюдателем. Наверное, были и другие причины, но почему-то ни одна не приходила на ум. Правда ли Джеймс так относится ко мне и всему тому, что любит? Или врет, притворяется, чтобы казаться лучше и взрослее, чем есть на самом деле? Я сменила тему: – Лу на меня злится. Джеймс сел на кровать. Мне нравился его запах. Я положила голову ему на влажное плечо. Силвер устроилась между нами и ритмично постукивала кончиком хвоста, как человек ногой. – Опять? – сказал Джеймс. – Какое преступление ты совершила на этот раз? – Ничего такого ужасного, – смутилась я. – Да я дразнюсь. – Он мягко толкнул меня в плечи, и я упала назад. Он наклонился и поцеловал меня в нос. – Ты не можешь сделать ничего ужасного. У меня вспыхнули щеки. Силвер попыталась втиснуться между нашими лицами, и усы защекотали мне нос. Я заметила, что у нее нет кончика уха. – Как это случилось? – О, наследие ее героического прошлого. – Джеймс почесал Силвер за ухом. – Ветеринары так отмечают бродячих кошек, которых стерилизовали, прежде чем снова отпустить на волю. – Не знала, что она была бродячей. – Да, я нашел ее у моря. – В Хольме? – Ну да. Мне было лет пятнадцать-шестнадцать. Она была очень маленькая и совершенно одинокая. – Голос у него стал мягче. – Выползла ко мне на полотенце прямо из океана. Глаза гноились, она вся замерзла, но не дрожала. Я обдумала сказанное. Если Джеймс нашел ее еще подростком, то сейчас Силвер больше десяти лет: далеко не котенок. Это меня расстроило. Силвер не вела себя как взрослая. Она словно только-только открывала для себя мир, и все вокруг или пугало ее, или радовало. Например, молоко, которое она пила, пока не срыгнула. Торшер у большого окна, который стал ее личным театром теней. Джеймс, за которым она повсюду следовала как зачарованная, хотя это-то как раз понятно. – Ты забрал ее с пляжа? А если там осталась ее семья? – Нет, Силвер была одна. – А вдруг она потерялась? Или хотела привести тебя к своему хозяину. Джеймс рассмеялся. – Нет, поверь мне, она была одна. Вот и пришлось ей помочь. Я посмотрела на Силвер со смесью жалости и восхищения. Почему изо всех людей на пляже она выбрала именно Джеймса? Или она подходила к другим, просто он единственный ее не оттолкнул? Не знаю, как сама поступила бы в таком случае. – Я бы испугалась. – На ее месте я бы тоже испугался, – кивнул Джеймс. – Но она вела себя на удивление спокойно. Направилась прямо ко мне. Ветеринар говорил, кошка не выживет, потому что очень больна, но она выжила. Я нахмурилась. Силвер ритмично двигала головой в такт движению пальцев гладившего ее Джеймса и переводила взгляд полуоткрытых глаз с него на меня. Казалось, она хочет сказать что-то важное о своем появлении и о том, как мало мы оба о нем знаем. Но тут она зевнула, дыхнув изо рта молоком, и уснула. Глава 3 В воскресенье зарядил дождь. Не было и восьми часов, а Джеймс уже заправлял кровать, в которой еще продолжала лежать я. Он велел мне вставать так отрывисто и твердо, будто у нас только что состоялся очень серьезный разговор. Силвер тоже поднялась на звук хозяйского голоса. На подушке от ее тела осталась вмятина в форме орешка кешью, теплая на ощупь. – Завтрак на столе, – сказал Джеймс. – Нужно поскорее выезжать, чтобы проскочить до пробок. Он положил на стол свежие рогалики и поставил креманку со сливочным сыром. Силвер забралась на стол и, переступив через мой рогалик, принялась лизать сыр. Был виден ее язычок, маленький и острый, как пламя свечи. Кошка остановилась, посмотрела на меня и вернулась к своему занятию. Впечатленная ее дерзостью, я решила ничего не говорить Джеймсу, который спиной к нам собирал вещи. Музыка у него в наушниках играла так громко, что я слышала ее со своего места за столом. Мама разрешала мне включать музыку не больше чем на половину возможной громкости. Прищурившись, я смотрела на пританцовывающего Джеймса и гадала, что о нем подумала бы моя мама. Скорее всего, сочла бы его дурачком. Как только я дала себе такой ответ, он отделился от изначального вопроса и превратился в убеждение. Хорошо бы видеть все таким, какое оно есть на самом деле, но было поздно: я уже посмотрела на ситуацию глазами матери. И теперь Джеймс и мне стал казаться дурачком. Джеймс был моим первым парнем. У меня и раньше случались влюбленности, но я даже не задумывалась о серьезных отношения. В детстве я считала мужчин бесполезными. Мне нужна была только мама, и она не возражала. Когда я впервые спросила ее о своем отце, она крепко прижала меня к себе, так что мои губы впечатались в ложбинку ее шеи. – Девочки вроде нас, – сказала она, – должны держаться друг друга. Нам больше никто не нужен. А то получится перебор. Правда? И я согласилась. Невозможно было представить, что я полюблю другого человека точно так же, как маму. Будь у меня отец, он бы чувствовал себя очень одиноко. Страдал бы. Я наблюдала за танцующим Джеймсом и ощущала, как грудь сдавливает вина, будто я подсматриваю за незнакомцем в интимный момент. Тут он повернулся и, покачивая плечами, поманил меня присоединиться. Вина сразу испарилась. Я встала, чтобы его поцеловать. – А ты не торопишься, – заметил Джеймс: я почти не притронулась к кофе. – Добавить молоко и сахар? – Да, – согласилась я, поскольку он уже взял мою чашку и пошел к холодильнику. – Побольше. Я сделала глоток, но кофе оказался таким сладким, что я выплюнула его обратно. Силвер посмотрела на меня с любопытством и понюхала чашку. Джеймс как раз отвернулся, и я дала кошке попробовать кофе. Она принялась лихорадочно лакать. Я заглянула в чашку и с удивлением обнаружила, что та практически пуста. Силвер встретилась со мной взглядом и спрыгнула со стола. На этот звук Джеймс обернулся, и я выставила вверх большой палец. * * * Мы проехали несколько остановок до пункта проката автомобилей. Силвер уютненько устроилась в рюкзаке, который я упросила Джеймса доверить мне. Рюкзак я надела задом наперед, так что главный отсек был у меня на животе, а руки обхватывали пузырь окошка, сквозь которое Силвер наблюдала за миром. В метро многие оборачивались на нас, и выражение лиц у пассажиров становилось блаженным и глупым. Я обратила на это внимание Джеймса, надеясь доказать, что многие раньше не видели кошек, но он возразил, что люди всегда так реагируют на питомцев в переноске, даже те, кто не раз их видел. – Народ легко умиляется, глядя на кошек, – пояснил он. – Я думала, что большинство любит собак. – Можно любить и тех и других. В тот момент эта мысль показалась мне потрясающим открытием. Пока Джеймс разговаривал с работником пункта проката, я то и дело приподнималась, выглядывая в окно, из которого виднелась бухта. Квартира Джеймса находилась в Финансовом квартале недалеко от Бэттери-парк. Мне нравилась эта часть Манхэттена, потому что из-за высоких зданий телефон тут не ловил сигнал. Если потеряешься, даже не сможешь позвонить друзьям. Придется им самим приехать и найти тебя. Джеймс выбрал темно-синюю блестящую машину. – За красивый автомобиль приходится больше платить? – Ну, не сильно больше. Мне стало обидно за неказистые машины, которые никто не выбирает, хоть их аренда и дешевле. Если я стану достаточно богатой, чтобы взять в прокат машину, выберу ту, которая никому не нужна. Я представила, как подхожу к работнику проката и требую у него самый уродливый автомобиль, и картинка меня рассмешила. Тут я поймала взгляд работника проката и поняла, что все это время смотрела на него. – Я смеюсь не над вами, – поспешно пояснила я. – Просто представила кое-что забавное. – Все в порядке, – буркнул он, хотя по его виду я бы так не сказала. * * * Дорога оказалась долгой, мне было скучно и жарко. Дождь усиливался, капли громко барабанили в стекла машины. На заднем сиденье возбужденно подпрыгивала Силвер. – Она как-то странно себя ведет, – забеспокоился Джеймс. – Пожалуй, – отозвалась я, вспомнив про кофе. Два часа поездки я проспала, и мне снилось, что Силвер участвует в конкурсе чечеточников, а судьей выступает моя мама. Проснувшись, я не помнила, какие баллы поставили Силвер, но в голове отчетливо звучал «Турецкий марш» Моцарта. Я никогда не играла на пианино, хотя мне нравилось его звучание. «Турецкий марш» был первой фортепианной мелодией, которую я услышала вживую: ее исполняла моя одноклассница на конкурсе талантов в средней школе. Тогда я вдруг поняла, что и в нашем возрасте можно сотворить нечто прекрасное. После концерта я несколько недель искала в интернете записи этой пьесы, которые вызвали бы те же чувства, что нахлынули на меня там, на пластиковом стуле, но не нашла ничего даже похожего: одни варианты казались слишком механистичными, другие слишком тихими или медленными. А вот моя одноклассница играла так, словно пыталась от чего-то убежать, ноты бились друг о друга, как смыкающиеся зубы. И хотя я уже не помнила имя той девочки, в памяти до сих пор четко всплывала форма ее пальцев. – Можно поставить музыку? – спросила я. Джеймс передал мне свой телефон. – Наконец ты проснулась, – сказал он. – Проверь, пожалуйста, Силвер. Она совсем разбушевалась. Я обернулась. Силвер воинственно скакала по заднему сиденью. Из нее определенно вышла бы хорошая чечеточница. – Может, у нее клаустрофобия? – Думаешь? – засомневался Джеймс. – Не знал, что у кошек такое бывает. Вроде бы им свойственно как раз любить тесные пространства. – Ну… – Пришло время признаться. – Кажется, я случайно дала ей немного кофе. – Что?! Ты шутишь? – Нет, – серьезно ответила я, – я серьезно. – Сколько? – Вроде целую чашку. – Боже. – Джеймс вывернул шею, чтобы взглянуть на Силвер. Та ритмично дергала головой вверх-вниз, будто плыла. – Мне очень стыдно, – пробормотала я. Джеймс отмахнулся: – Ничего страшного, это ведь просто случайность. Присматривай за ней, пожалуйста. Повисло молчание. Я решила не признаваться, что вовсе не случайно угостила кошку кофе, и, надеясь разбавить тишину, включила видео на телефоне. Потрескивая, звук пробился сквозь колонки, послышались приглушенные аплодисменты. – Что с качеством? – поморщился Джеймс. В этом ролике какой-то девятилетний мальчик играл «Турецкий марш» на рождественском концерте 2003 года. Его игра больше всего напоминала выступление моей одноклассницы и вдобавок сопровождалась постоянным людским гулом, прерываемым то кашлем, то плачем младенца. – Люблю живую музыку, – пояснила я. Джеймс засмеялся. Мне нравилось, когда он смеялся, даже если я не сказала ничего смешного. В зеркале заднего вида Силвер продолжала метаться по сиденью. * * * Последний час путешествия обернулся кошмаром. Дождь теперь лил как из ведра, а дворники работали так неистово, что я боялась, как бы они не улетели. Движение на шоссе еле ползло. Я очень хотела в туалет, а до заправки было еще далеко. Но хотя бы Силвер успокоилась. Джеймс предложил включить какой-нибудь подкаст, потому что после «Турецкого марша» мы долго слушали записи фортепианных концертов в режиме автовоспроизведения. Джеймс выбрал беседу о флаге Кыргызстана, где говорилось о том, похоже ли солнце в центре флага на подсолнух из-за расходящихся от него лучей-лепестков, а также о культурной подоплеке этого изображения. В колледже Джеймс изучал внешние связи, хотя не собирался становиться дипломатом. Мне стало немного стыдно, что я не интересуюсь внешней политикой. Похоже, некоторые обладают врожденным интересом к информации, которая им никогда не понадобится. Через десять минут подкаст прервал звонок человека по имени Том. Джеймс недовольно выдохнул и отключил телефон от колонок. Голосок Тома зудел в трубке, но слов было не разобрать. Джеймс кивал активнее, чем обычно. – Собеседник не видит, как ты киваешь, – заметила я. Джеймс слегка шикнул на меня, а Том ненадолго перестал говорить. Мой мочевой пузырь пульсировал под ремнем безопасности. Я уже скучала по Кыргызстану. – Простите, я хотел сказать, что согласен, – заговорил Джеймс, – хотя ситуация не лучшая. Зудение Тома стало громче, и Джеймс еще энергичнее затряс головой. У меня появилось плохое предчувствие. Тут на телефон пришло уведомление от банка о том, что у меня меньше пятидесяти долларов на счете. Я удивилась, поскольку в последнее время ничего не покупала. Оказалось, дело в двух просроченных книгах из университетской библиотеки. Первая была о римском искусстве, ее я взяла для Лу, потому что сама она старалась избегать парня, работающего на выдаче. Другая – «В доме веселья» Эдит Уортон – одним своим видом болезненно терзала мне самолюбие: ее я взяла для курса по литературе, на который внезапно записалась после слов Лу о том, что из меня вышел бы хороший писатель. Мое первое и последнее столкновение с литературным факультетом. Бо́льшая часть книги показалась мне скучной, и я так и не смогла выдать глубоких мыслей по поводу содержания. Я практически ничего не понимала вплоть до самого конца, где Лили Барт убивает себя после неудачной попытки стать модисткой. В итоге я написала эссе о юношеском фатализме, а профессор сказал, что я упустила главную мысль романа. – Хорошо. В понедельник, – произнес Джеймс в трубку. – Пока Мэдди не вернется. Я перегнулась через спинку сиденья, чтобы проверить, как там Силвер. Внезапно мне стало страшно, что кошка умерла, что я убила ее сливочным сыром и кофе. На заднем сиденье было пусто. – Джеймс, – настойчиво прошептала я. Машина сзади коротко просигналила, словно водитель сам стеснялся своего нетерпения. Мы продвинулись по шоссе еще чуть-чуть, и ремень безопасности снова надавил на мочевой пузырь. Я сжала колени, пытаясь убедить себя, что смогу потерпеть и дольше. Когда Джеймс наконец повесил трубку, у меня было ощущение, что тело наполнено кипятком и вот-вот взорвется. – Силвер пропала. – Голос получился пронзительнее, чем хотелось бы. – Ее нигде нет. – Что? Да брось, она, скорее всего, под сиденьем. – Стало ясно, что я отрываю Джеймса от более важных мыслей. – Звонил Том. Прости, но мне придется вернуться в город в следующий понедельник. Я нужен на работе. – Как это? – Я расслабила ноги, и переполненный пузырь возмущенно заныл. – Прости, – повторил Джеймс с по-настоящему расстроенным видом. – Я и правда не хочу срываться раньше времени. Просто охренеть, Том ведь знает, что у меня первый отпуск за год. Но Патрик в прошлом месяце уволился, а Мэдди, которая его обычно подменяет, в декретном отпуске. Она выходит после среды, так что придется отработать с понедельника по среду, всего три дня. – Мне нужно в туалет. – Что? – Все нормально, Джеймс, но мне очень нужно в туалет. Он посмотрел по сторонам. Даже если его удивил мой изменившийся тон, виду он не подал. Однако выхода из ситуации не нашел, о чем и сказал мне. Я начала плакать. – Мне действительно очень нужно выйти. – Крупные слезы стекали у меня по щекам и расплывались между губами. – Кэти, – Джеймс совсем растерялся, – не плачь. Ты хочешь, чтобы я… Мяукнула Силвер. Оказывается, она сидела у меня под ногами. – Силвер, – выдохнули мы дружно. Кошка снова мяукнула и прыгнула ко мне на колени. – Почему ты ничего не сказала? – спросил Джеймс. – Думала, у тебя важный разговор. – Все равно я бы мог остановиться. – Но мне тогда так сильно не хотелось. Перед глазами все плыло. В телефоне Джеймса снова включился подкаст, и ведущий серьезным голосом сообщил, что подсолнух является символом покорности. По какой-то причине пробка вдруг рассосалась, и машины помчались вперед. Силвер, балансируя у меня на коленях, вцепилась когтями мне в бедро и уткнулась головой в живот. Водитель машины сзади перестал стесняться, и его гудки волнами проходили через мое тело. Ребенок толкается, подумала я, а потом вспомнила, что у меня в животе нет ребенка. – Поехали быстрее, – взмолилась я. Джеймс нажал на газ. Силвер потеряла равновесие и свалилась под сиденье. Я была уверена, что сейчас описаюсь. На мгновение даже представила, как напружу в этой новой красивой машине, и в ней будет вонять мочой, и никто не захочет ее арендовать, что даже хорошо для машин поплоше и подешевле. Под конец этих размышлений Силвер прыгнула мне прямо на мочевой пузырь. Джеймс затормозил, чуть не врезавшись в машину спереди, ремень безопасности впился мне в шею, и тут я ощутила, как между ног резко стало горячо: я действительно описалась. – Ох, Кэти, – пробормотал Джеймс, печально глядя на меня. Водитель задней машины наконец перестал сигналить: возможно, понял, что произошло, и пожалел меня. Наступило долгожданное облегчение, стало тихо, и только Силвер недоверчиво смотрела на меня широко распахнутыми глазами, словно говоря: такого я от тебя не ожидала! Прозвучал последний демонстративный гудок нетерпеливого водителя, и его машина, обогнув нас, исчезла впереди. Глава 4 Через двадцать минут мы въехали в Хольм, опустив все окна в машине. Постепенно в поле зрения появилась водная гладь – мягкое мерцающее покрывало. Пустынные улицы и темные окна свидетельствовали, что воскресенье в городке принимают всерьез. Тень, которую я изначально приняла за глазеющего на нас человека, оказалась почтовым ящиком. Пока мы ехали по центральной улице, Джеймс показывал свои любимые места: рестораны под низкими крышами, булочную – все такое маленькое, словно игрушечное. Потом автомобиль повернул на широкую дорогу, по бокам которой прямоугольники газонов заросли высокой травой, склонявшейся над бордюром. Дома, расположенные довольно далеко друг от друга, напоминали пустые коробки с черными окнами. Меня не оставляло тревожное чувство, что мы здесь совсем одни. Пока Джеймс парковался, Силвер медленно вышагивала по заднему сиденью. Как только мотор заглох, я выскочила из машины, пытаясь отлепить влажные джинсы от бедер. Позади Джеймс доставал из багажника вещи. Несмотря на свой призрачный вид, Хольм, купающийся в поразительной синеве, выглядел прекрасно. Синева поражала не цветом, довольно приглушенным, а своей повсеместностью: она отбрасывала живые тени на всё вокруг, даже мне на руки. Дом Джеймса с темной черепичной крышей был того же синего цвета. За дорогой, на которой мы остановились, тускло поблескивал океан. Я ждала, что на меня нахлынут чувства: трепет, изумление. Люди говорят об океане как о великой, титанической силе, но передо мной он лежал кроткий, как ребенок. Джеймс перехватил мой взгляд. – Что скажешь? – Океан такой синий. – У него самый красивый цвет в это время суток, – согласился Джеймс. – Прямо перед закатом. Я вздрогнула, представив этот простор глубокой ночью: повсюду непроглядная чернота. Казалось, океан принялся расти под моим взглядом, и я прижалась к груди Джеймса. – А если случится цунами? – Цунами? Здесь? Этих волн едва хватает для серфинга. – Ну не знаю, – засомневалась я. – Как мило, – улыбнулся Джеймс. – Не верится, что раньше ты ни разу не видела океана. – Многие ни разу не видели океана. – Тебе всегда кажется, что большинство людей не делали того, чего не делала ты. – Джеймс обнял меня за плечи. – Но, может, на самом деле их не так уж и много? Я плотнее прижалась к нему. Приятно было думать, что я не большинство, что я одна из немногих и могу подарить ему свою исключительность. Джеймс отпер входную дверь, и ключи брякнули о дерево. У Джеймса они всегда брякали, и я только недавно сообразила, что дело в количестве ключей в связке. Слишком много разных замко́в: квартира, дом родителей, работа, коттедж в Хольме, еще несколько, о назначении которых я и не подозревала, а то и секретное убежище или тайный почтовый ящик, бассейн или личный океан. Я порылась в кармане джинсов и вспомнила, что ключ от квартиры Анны лежит в куртке, а куртка осталась в квартире Джеймса. Внутри коттеджа обнаружились высокие потолки и темно-зеленые стены. Шкафы от пола до потолка были заставлены книгами, фотографиями в рамках, глиняными горшочками и самыми разными вещицами, которые я и не подумала бы демонстрировать: маленький медный ангел, выцветшая открытка. Мое отражение в окне всколыхнулось в обрамлении тяжелых штор, которые, казалось, вот-вот начнут двигаться и лишь ждут, пока я перестану смотреть. Вернулось забытое ощущение из детства: уверенность, что каждый раз, когда я закрываю глаза, предметы двигаются сами собой, но настолько незаметно, что этого не уловить. Вбежала Силвер. Шторы покачнулись. – Что скажешь? – снова спросил Джеймс с незнакомой, почти робкой улыбкой. – Тебе нравится? – Да, здесь красиво. – Я обхватила себя руками, чувствуя, что замерзла и что мне стоит принять горячий душ. – Дому нужен ремонт, – пожал плечами Джеймс. – Я думала, ремонт нужен домам, которые разваливаются. – Коттедж старый, здесь всегда что-то разваливается. Я осмотрелась. Дом выглядел совершенно новым, как с обложки журнала. – Котел тоже ненадежный: если что, нужно по нему постучать, – принялся объяснять Джеймс. – Еще мы хотим подновить стены и превратить чердак в более функциональное пространство. Мама любит перемены. – Но дом и так уже красивый. – Прибереги эти слова до вашей встречи. Мама будет от тебя без ума. Джеймс вышел на улицу, чтобы принести вещи, оставленные возле машины. Он сказал, что наверху пара спален и наша – хозяйская – та, что в конце. Первым делом приму душ, решила я. На холодном темном дереве ступеней после меня оставались следы, которые моментально испарялись. Без сопровождения Джеймса у меня появилось ощущение, что я незаконно вторгаюсь в чужие владения, и я постаралась идти так, чтобы не касаться мебели. В хозяйской спальне в конце коридора пахло свежим бельем и деревом; над интерьером здесь явно поработал тот же человек, что и в гостиной, – видимо, мать Джеймса, которая любит перемены. Лоскутное одеяло укутывало огромную кровать, у изголовья виднелось туго натянутое белое постельное белье, а венчали постель как минимум шесть подушек. В отличие от зеленых на первом этаже, здесь стены были светло-серые. Я вспомнила темно-красные стены в доме своей матери. Она их ненавидела. В огромном душе хозяйской спальни каменный пол в крапинку казался съедобным, словно нуга с орешками на срезе, а стены были полностью выложены плиткой с рельефом в форме ракушек, причем ни один перламутровый квадратик не повторялся. Я зажмурилась, открыла самую горячую воду и встала прямо под струю. Посчитала до десяти, затем до пятидесяти, до ста. Когда я последний раз писалась в штаны? Контроль над собственным телом – вот чем я всегда гордилась. При желании я могла пустить слезу в нужный момент, чем часто пользовалась в детстве, а могла не плакать даже от самой сильной боли. Я была способна часами бежать без остановки и ела ровно до сытости, не понимая, зачем люди обжираются. Во время секса с партнером я могла кончить ровно в тот момент, когда сочту нужным, а наедине с собой кончала меньше чем за минуту. Горячая вода била в спину. Я зажмурилась крепче, сопротивляясь непреодолимому желанию выскочить из-под душа. Можно и еще потерпеть. Досчитала до ста, до ста пятидесяти, до двухсот. Выдержит кто-нибудь до двухсот, кроме меня? Но я и тогда продолжала стоять. Когда я открыла глаза, тело было розовым, а я потеряла счет секундам. Уткнувшись лицом в полотенце, красное и податливое, я встряхнула головой, и мокрые волосы рассыпались по спине и шее. Слушая шлепки, с которыми в стену ванной врезаются капли, я представила, что каждая из них содержит в себе отдельную мысль, которую нужно изгнать из головы. Если посильнее вдавить лицо в полотенце, можно забраться внутрь черепа и вытереть там всё досуха, промокнув каждый влажный клочок, пока мозг не станет чистым, как новое полотенце. Тут мне примерещилось, как в мозгу орудуют мои пушистые махровые руки, как у Элмо из «Улицы Сезам», и я захихикала. Потом отбросила полотенце и оценила свое отражение. Оба глаза покраснели, но с левым была совсем беда: возле зрачка образовалось алое пятно, влажное, с четкими краями. Поиск в гугле выдал целую кучу безумных глаз, смотрящих прямо на меня и широко распахнутых, словно клювик голодного птенца. Скорее всего, у меня лопнул кровеносный сосуд. На телефон пришло сообщение. Мелькнула мимолетная надежда, что оно от мамы, но это был всего лишь Джеймс: сообщал, что ужин готов. Я не могла сдвинуться с места, рассматривая глаз, точнее, пятно, которое казалось особенно отвратительным в зеркале, обрамленном переливающейся плиткой. Ощущение неподвижности – еще одно чувство, позабытое с детства. Мама ненавидела сидеть дома, часто отправлялась в длительные поездки или допоздна торчала в лаборатории, оттягивая возвращение домой. Я же долгие часы проводила как сейчас: не двигаясь, глядя в зеркало и ожидая чего-то – голода, жажды, стука в дверь, любого изменения, которое вырвет меня из ступора. Летом мама делала мне фруктовый лед из газировки и пищевого красителя, и я мазала им губы, чтобы они стали красными. Я знала, что красные губы – это красиво, ведь такие были у мамы. Перед зеркалом в ванной я обводила кончиком мороженого контур губ своего отражения и наблюдала, как красный сок стекает по стеклу. В конце концов он заканчивал свой путь, расплываясь по краю зеркала, за которым начиналась стена. Она казалась мне уродливой, но, кроме уродливости, обладала разрушительной силой, пугавшей меня: там, где начиналась стена, уже не могла существовать девочка из зеркала, которая, по моим ощущениям, была реальнее меня самой. В те часы я чувствовала себя одинокой, но совсем не несчастной. Я определенно получала удовольствие, добиваясь того, чтобы девочка в зеркале стояла совершенно неподвижно. В отличие от мамы, я не любила выходить из дома. Телефон снова звякнул. И снова всего лишь Джеймс. * * * Внизу пахло сливочным маслом и чесноком. Джеймс сидел за столом, напевая песню, которая нравилась нам обоим. Я слегка нервничала, но в некотором смысле даже предвкушала его реакцию на пятно в глазу: знала, что он испугается и будет очень переживать за мое здоровье. Увидев меня, Джеймс сразу прекратил петь. – Что с тобой стряслось? Дыхание у него было теплым, с легким запахом чеснока. Он протянул руку, и я прижалась к ней. – Не знаю. Заметила только после душа. – Постарайся не тереть глаз. – Рука Джеймса снова опустилась на салфетку. Отсутствие его ладони у щеки ощущалось как холод. Ища взглядом Силвер, я осмотрела кухню. Стены здесь были серо-зеленые. Все предметы выглядели изготовленными или расписанными вручную: керамические тарелки, кувшин с рисунком, даже обеденный стол, простой, деревянный, с черными шляпками гвоздей. Раньше я решила бы, что тут слишком простенько, а декор незамысловат, но теперь понимала, насколько продуманна и выверена эта простота. Вкус к ней появился у меня сам собой, помимо моей воли. За окнами подрагивали скелеты пляжных зонтиков, пуская по стенам тени, которые Силвер провожала глазами. Когда она наконец повернулась ко мне, произошло нечто невероятное: кошка лизнула лапу, поднесла к левой стороне мордочки и потерла глаз. – Джеймс, – воскликнула я, указывая на Силвер, – смотри! – Правда она милая? – улыбнулся он. – Когда умывается. Мы с Силвер встретились глазами. Она снова лизнула лапку и потерла левую сторону мордочки. – Нет, она показывает мне, как вылечиться. Джеймс склонил голову набок. – Интересная мысль. – Явно не поверил. Я кивнула Силвер, облизала тыльную сторону кисти руки и потерла глаз. Мама тоже обычно плевала мне на ранки. Силвер уверенно развернулась и принялась вылизывать заднюю лапу. На ужин были морские гребешки с картошкой. Гребешки мне нравились. По случаю весенних каникул у нас университете устраивали фуршет в стиле «серф-энд-терф» [2] . По всему кампусу расставляли батуты, подавали стейки и морепродукты, а по вечерам на всю катушку гремел ар-эн-би. Вероятно, праздник организовывали для отвлечения внимания от зимних самоубийств, которые случались с печальной регулярностью, как по расписанию, но нам с Лу весенняя вечеринка искренне нравилась: единственное место, где мы отрывались вместе на трезвую голову. Я поведала Джеймсу свою теорию о подспудном смысле весенних праздников. – Боже, – ужаснулся он, – как мрачно. – Не так уж и мрачно, – возразила я. – Дальше народ привыкает. – К пяти самоубийствам за зиму? – Такое было только на первом курсе, а в последующие годы – два-три случая. Не знаю, зачем я вообще завела разговор про самоубийства студентов. Наверняка еще и оскорбила память покойных, приплетя сюда «серф-энд-терф». – Боже, – снова поежился Джеймс. – У нас в универе такого не случалось. Или я забыл? Мозг способен блокировать воспоминания. Я подумала, не заблокировать ли и мне воспоминания о самоубийцах из нашего университета, но это тоже показалось неуважением к их памяти. – Просто кошмар, – продолжал Джеймс. Прямо над правой бровью у него вспыхнуло розовое пятнышко. Я видела, что он по-настоящему взволнован. – После окончания учебы жизнь становится во много раз лучше. А болтовня о том, что в универе мы проводим лучшие четыре года жизни, не просто лжива, но и опасна. – Жизнь становится во много раз лучше, – повторила я с сомнением, но Джеймс принял мои слова за согласие, кивнул и подцепил на вилку гребешок. – Мы забываем, каково быть ребенком, ничего не контролировать в жизни, – объяснил он. Для меня детство как раз было временем, когда я хоть относительно чувствовала себя счастливой. Я уже хотела возразить вслух, но Джеймс продолжал развивать свою мысль. – Чего дети, подростки хотят больше всего? Иметь что-то свое. Завтрак по их вкусу, собственную комнату. – На последней фразе он жестом показал воздушные кавычки. – Думаешь, самоубийцы не стали бы совершать суицид, будь у них собственная комната? – Я такого не говорил. – Слабо верится, что можно обрести счастье, всего лишь взяв в свои руки контроль над жизнью. Некоторые как раз и убивают себя, лишь бы избежать контроля. – Но если бы они научились управлять своей жизнью, то не стали бы убивать себя. – Не представляю себе действие, требующее большего самоконтроля, чем самоубийство, – уперлась я, отчего Джеймс внезапно погрустнел, а я пожалела о сказанном. Гребешки мы доедали уже в тишине. Спустя несколько минут Джеймс прервал молчание: – Чего ты больше всего хотела в детстве, а теперь получила? О чем мечтала, ждала в подарок на день рождения? Чего я хотела в детстве? Никогда не взрослеть. – Хотела, чтобы у меня появился парень, – солгала я. – Ну вот, – рассмеялся Джеймс. – Разве это не сделало тебя хоть немного счастливее? – Сделало, – согласилась я и осознала, что так и есть. * * * Стать девушкой Джеймса оказалось просто. На первом свидании он повел меня смотреть коллекцию Фрика [3] . Я уже давно решила, что не люблю музеи, но не хотела, чтобы Джеймс счел меня привередой. Он восхищался новой выставкой фарфора. Посуда и правда выглядела красиво, тарелки мне даже понравились. Но выставка была маленькой, а коллекция фарфора еще меньше, поэтому не обошлось и без картин. Пока Джеймс шагал мимо экспонатов, я сосредоточилась на рассматривании его тела в мельчайших подробностях: волосков на внешней стороне предплечья, которые слегка кучерявились у запястья, темной впадинки в том месте, где ухо соединяется с шеей. Казалось, я впервые по-настоящему смотрю на кого-то, и меня охватили смешанные ощущения: слезливое умиление, зудящий стыд и неодолимая физическая потребность прикоснуться. Мне пришло в голову, что так, вероятно, люди и смотрят на произведения искусства. Джеймс несколько раз поймал мой пристальный взгляд, но ничего не сказал. Перед картиной, изображающей женщину под зонтиком, он украдкой отвел меня в сторонку и прошептал: – Если тебе скучно, можем уйти. По телу пробежала волна желания, и я поцеловала его в губы. Он ошарашенно уставился на меня: – Почему ты это сделала? Вроде и так очевидно: потому что хотела. – Мне скучно, – ответила я. Он тоже меня поцеловал и сказал, что я умею удивлять. Позже на адреналин от поцелуя наслоился гул в голове от выпитого после, и этого оказалось достаточно, чтобы заглушить остальные чувства, но все же пару часов спустя, лежа полураздетая в кровати Джеймса на хрустящих синих простынях и готовая к сексу, я внезапно разрыдалась из-за того, что накануне был день рождения мамы, а я забыла ее поздравить. Джеймс мгновенно и безо всякой паники обнял меня и принялся гладить по голове, пока я не успокоилась. – Ты же еще можешь ей позвонить, – настаивал он, а я твердила сквозь рыдания, что будет только хуже. Полгода прошло с моего последнего приезда домой, с последнего разговора с мамой. Если позвонить сейчас, через день после праздника, лишь подтвердятся мамины обвинения в том, что я ее забыла, бросила. И не просто бросила, а бросила с легкостью, в новом платье целуя незнакомца перед прекрасными картинами. Все еще одетый, выдыхая пары алкоголя, Джеймс ласкал мое тело, пока у меня не перехватило дыхание. – Знаю, тебе действительно нелегко, – пробормотал он. Раньше мне даже не приходило в голову, что нелегко быть ужасным человеком. Я продолжала плакать, а Джеймс повторял: – Действительно нелегко. Мало-помалу голос у него начал дрожать и срываться, и Джеймс умолк. Осознав, что он тоже плачет, я вдруг почувствовала удивительную легкость: страдания мигом закончились, растворились в спокойном оцепенении, и вскоре глаза у меня высохли. На следующее утро мы оба были смущены тем, что накануне настолько открылись друг другу, но я знала, что отыскала в Джеймсе очень существенную черту, которая для большинства окружающих оставалась незаметной: такую невероятную уязвимость и способность к эмпатии, что чужие отрицательные эмоции могли его просто размазать. Когда я рассказала о свидании Лу, та заметила, что только я могу довести взрослого мужчину до слез, даже не переспав с ним. – Вечно ты со своей мелодрамой, – съязвила она. – На его месте я сбежала бы без оглядки. * * * После ужина я проверила телефон и обнаружила там гигантское сообщение от Лу. У меня упало сердце. Я все еще не отдала ей деньги. Соседка изъяснялась нехарактерным для нее витиеватым слогом, с точками и запятыми и отдельными словами с большой буквы. Суть прояснилась только к последней реплике: «По вышеизложенным причинам я переезжаю через Одну неделю». Я поскорее сделала скриншот своего банковского счета и отправила ей. Я: Вот честно, больше денег у меня нет. Завтра же позвоню в универ, как только деканат откроется. Дай мне еще пару дней. Лу: не можешь у джеймса попросить? Это было больше похоже на ее стиль в сообщениях, и я стала подозревать, что предыдущее послание соседке помогли написать. Размышляя об этом, я принялась вырывать у себя по одной волосинке, пока на глаза не навернулись слезы. Лу любила порассуждать о богатстве Джеймса, но, как я подозревала, причина крылась в том, что она и сама втихаря была далеко не бедной. У нее имелся абонемент в зал, куда ходили знаменитости, а на кредитке лежала кругленькая сумма. Лу: прости, но я уже решила. еще не съехала тк волновалась за тебя. но ты больше не появляешься, и какой смысл? могу попросить Анну оставить тебя еще на месяц но… Лу: хз что ты собиралась делать, когда работа в универе закончится, ты же элементарно не сможешь платить за квартиру. мб переедешь к джеймсу? плевать если не отдашь мне долг, хотя я ТОЧНО знаю что ты МОЖЕШЬ! Я закрыла глаза и снова увидела «ТОЧНО», «МОЖЕШЬ». Значит, еще недавно Лу всерьез не ждала, что я верну ей деньги. Но теперь, из-за Джеймса, я перешла черту, что привело в действие новый кодекс поведения. Я смотрела на узкий ряд роз, вышитых на диване, на тонкую, но бесспорную красоту этого дома у моря. То, что принадлежит Джеймсу, не мое. Или я неправильно понимаю? Я произнесла имя Джеймса. Он лежал с закрытыми глазами, голова покоилась у меня на коленях. Эта поза была новой для нас, и тяжесть его головы на бедрах воспринималась странно, хотя вполне терпимо. Мой большой палец нащупал выпуклость его левого глаза, который был немного больше правого и по форме напоминал чайную ложку. Веко изгибалось дугой, и кожа на нем была шелковистой. Он сел. – Что случилось? Я обдумала возможность попросить у него денег. Он не откажет. Я отдам долг Лу. И тогда все поменяется, догадки превратятся в доказательства. Я извлеку выгоду из романа с Джеймсом, которая будет только расти и множиться, и в моей жизни появится куча всего, чего у мамы никогда не было. Достаточно лишь задать один вопрос – но я не захотела. – Ничего, просто так. Внезапно я почувствовала тяжесть на бедре: лапы Силвер. Она прыгнула ко мне на колени и принялась топтаться. Инстинктивно я отодвинула телефон и лишь потом сообразила, что кошки не умеют читать. Она вонзала коготки все глубже в кожу. А я не возражала: слишком сбитая с толку, чтобы злиться, я решила, что заслужила наказание, и принялась считать про себя до пятидесяти. * * * Той ночью мы с Джеймсом занимались сексом, но я никак не могла кончить. – Что-то не так? – спросил он, хотя не остановился. Я ничего не понимала: обычно мне нравился секс с Джеймсом. Кожа у меня покрылась мурашками, когда я, передвинувшись, коснулась прохладной простыни. Места тут было очень много, я никогда не лежала на такой большой кровати. – Уверена, что все хорошо? – спросил Джеймс, сбавив темп. – С тобой со дня рождения что-то творится. Я закрыла глаза. От осознания, что мне уже двадцать два, слишком много для моей маленькой жизни, меня замутило. Теперь, когда оба наших с мамой дня рождения не удостоились звонков, заговорим ли мы с ней хоть когда-нибудь? Если бы она увидела меня сейчас в этом доме, она улыбнулась бы или расстроилась? Я вспомнила, что теряю соседку, а с ней и единственную квартиру в Нью-Йорке, которую могу себе позволить. Работа, которая держала меня на плаву с первого курса, тоже закончится через пару недель, и мне, возможно, вообще не заплатят. Чем ближе Джеймс был к оргазму, тем больше я думала о словах Лу: «я ТОЧНО знаю что ты МОЖЕШЬ!» Я повторяла их как мантру, чтобы кончить, но не помогло. Руки Джеймса блуждали у меня по телу, но, если закрыть глаза, я не сказала бы, где именно. В голове была только одна мысль: я могу изменить свою жизнь, если захочу, причем даже серьезнее, чем когда поступила в колледж, потому что теперь я встретила нужного человека, чего даже не понимала, пока Лу не ткнула меня носом. – Дело во мне? – в конце концов спросил Джеймс, а я не выдержала и рассмеялась. Он расстроился, и мне стало стыдно. Тут между нами прыгнула Силвер, и я обрадовалась ее появлению и тому, что все закончилось. Глава 5 Утром снова шел дождь. Джеймс открыл шторы, но в спальне по-прежнему было темно. За окном по океану бежала рябь. Воткнутые в песок зонтики напоминали густую вертикальную щетину. Пока Джеймс принимал душ, я лежала в постели. К моей радости, Силвер осталась рядом, даже когда ее хозяин ушел в ванную. Кошка умывалась, и я потянулась, чтобы дотронуться до нее, но она отпрыгнула. Пару секунд спустя Силвер снова приблизилась ко мне; шерсть у нее потемнела от слюны. – Теперь я сама не собираюсь тебя трогать, – проворчала я. К полудню небо расчистилось, и Джеймс предложил сходить на пляж поплавать. Я опустила взгляд на свой свитер. – Слишком холодно. – Вода теплее, чем тебе кажется, – возразил он. – Возьмем с собой Силвер. – Куда? В воду? – Я посмотрела на Силвер, которую, казалось, вполне устраивало сухое состояние. Джеймс кивнул, ковыряясь в кофемашине. Сегодня утром он побрился, и на фоне темного стального аппарата его челюсть выглядела маленькой и бледной. – Мы ведь можем встретиться с Хартли попозже? Я кивнула, хотя не понимала, зачем Джеймсу вообще понадобилось спрашивать. Это его дом, его город. Хартли были друзьями его семьи, Джеймс вырос вместе с их дочерью Изабель. В каждый его приезд в Хольм он ходил с ними в ресторан. Странно, что взросление вынуждает столько времени проводить с чужими родителями. Раньше я не встречалась с друзьями Джеймса, не говоря уже об их мамах и папах. – Там будет Изабель, – добавил Джеймс. – Она тебе понравится. – Она ведь живет в Нью-Йорке? – Жила. Теперь вернулась к родителям. Мне представился мамин упрек: «Видишь, так тоже можно!» Силвер забралась в свой рюкзак. То ли она готовилась к заплыву, то ли надеялась его избежать, но взгляд у нее был отстраненный и мечтательный. За выпуклым пластиковым окошком она выглядела астронавтом или инопланетным ребенком. – Готова? – Джеймс надел рюкзак. – Ты же умеешь плавать? – Да, – ответила я. – Ну, не совсем. Я не очень хорошо плаваю, никогда толком не училась. – Ты не брала уроки плавания? – Нет. Там, где я росла, люди такого не делали. Может, и делали, просто я была не в курсе. Впервые я оказалась в воде в восемь лет, когда весь класс пригласили на вечеринку у бассейна. Пока одноклассники прыгали бомбочкой или изображали русалочек, я сидела на бортике у глубокого края и болтала в воде ногами. Под поверхностью воды икры выглядели бледными и плоскими, как бумага, и будто отделенными от коленей. На коже хаотично вспухали и лопались пузырьки воздуха. Я как раз ждала, когда лопнет особенно крупный пузырь возле коленки, и тут меня столкнули в воду. – Обещаю, ты не утонешь, – заявил Джеймс. – Однажды летом я работал спасателем. – И сколько жизней ты спас? – Ни одной. – Ты предлагаешь мне довериться человеку, у которого на счету ни одной спасенной жизни? – Я тут не виноват, дело в Хольме. – Джеймс обулся. – Люди здесь плавают с рождения. То лето выдалось очень скучным. Я представила маленьких сморщенных Джеймсов, которые прыгают в воду и громко отфыркиваются. Картинка получилась уродской. – Вот утону, – пообещала я, – и ты отлично повеселишься. – Ты правда готова на такой подвиг ради меня? Прежде чем я успела придумать остроумный ответ, Силвер громко мяукнула. – Посмотри, Кэти, – Джеймс показал на рюкзак, – она действительно хочет на пляж. Неужели ты откажешь такой милой мордашке? Силвер отвернулась, ослепив меня своим прекрасным профилем. * * * Пляж был в двух минутах ходьбы, океан вдали медленно раскачивался, как деревянная лошадка. Мимо клочков земли, поросших прибрежной травой, Джеймс вывел нас к скалистому участку у самой воды. – Здесь я и сидел, когда нашел Силвер, – сказал он. Услышав свое имя, кошка высунулась из рюкзака. – Прости, – наклонился к ней Джеймс, – когда ты сама пришла ко мне. Не успела я ничего сказать, как Силвер выскочила из рюкзака и принялась носиться по берегу. Испугавшись за нее, я вскочила. Джеймс звал меня, но я уже пустилась в погоню. Заметив меня, Силвер помчалась быстрее. Очевидно, я ввязалась в игру, которую заведомо проиграю. На резких поворотах из-под лап Силвер взметались фонтанчики песка. Я слышала, как Джеймс хохочет и просит меня вернуться, но остановиться не могла. Кошка неуклонно удалялась, я не поспевала за ней и в какой-то момент вдруг оказалась лицом в песке, а рот наполнился теплой жидкостью. Я подняла голову и обнаружила, что споткнулась на ровном месте. Когда я снова посмотрела на Силвер, она медленно заходила в воду. – Как ты? – Ко мне подбежал запыхавшийся Джеймс. Кровь текла у меня изо рта по подбородку. Он зажал мою нижнюю губу указательным и большим пальцами. – Разбила. Дети на пляже побросали ведерки и уставились на меня. А я подумала, что глаз теперь наверняка покраснел еще больше. – О Силвер уж точно не стоило так беспокоиться, – сказал Джеймс. Я кивнула, хотя он меня не убедил. Голова Силвер покачивалась на волнах под солнцем. Неужели ей не страшно? Я зажала губу зубами и сосала ее, пока кровь не остановилась, затем разделась и приблизилась к океану. Джеймс шел за мной по пятам. Камушки врезались мне в босые подошвы, а потом икры окатило водой. На мгновение я совершенно забыла о Силвер, наслаждаясь восхитительным чувством. Океан – не плавательный бассейн. Он сам по себе. Волны били мне в ноги и отступали, оставляя за собой длинные темные полосы. Я следовала за прибоем, пока вода не достигла груди, а земля под ногами не пропала. Затем, совершенно бездумно, я поплыла, словно это умение всегда жило в мышцах, просто ему требовалось подходящее место, чтобы проснуться. Все тело онемело, зато лицо горело так, словно с него содрали кожу. На меня снизошел покой. Рядом со мной появился Джеймс. – Вот обманщица, – широко улыбнулся он. – У тебя замечательно получается. Мы слегка соприкоснулись конечностями под водой, словно палочки «музыки ветра». Я ужасно гордилась собой и с минуту даже подумывала рассказать Джеймсу про Лу и спросить, можно ли к нему переехать, когда мы вернемся в Нью-Йорк. Остаться у него ненадолго, а то и навсегда. Солнце било ему в лицо, и от него исходило сияние, как от сундука с сокровищами в мультфильмах. Но от вида Джеймса мне вдруг стало страшно, словно за сиюминутное счастье придется расплачиваться бедами в будущем. Момент был упущен. Силвер плыла рядом со мной. Нос у нее потемнел от влаги, зрачки скрыли всю радужку. Сверху было видно, как четко работают мышцы ее плеча. Потом она повернула и поплыла вдаль, но через каждые несколько движений оборачивалась, призывая следовать за ней. Я плыла, пока вода не стала темной и спокойной. Я поняла, что Силвер здесь нравится. При таких крошечных размерах любое течение могло ее опрокинуть, а вдалеке от берега легче контролировать заплыв. Хвост, который до этого торчал вверх, как мачта, теперь мягким завитком покоился на поверхности воды. С берега нас звал Джеймс, но я притворилась, что не слышу его. Решив, что мы заплыли достаточно далеко, Силвер остановилась и просто покачивалась на небольших волнах. Иногда она тяжело дышала ртом, и я могла рассмотреть розовую полосочку ее языка. – Ты ведь на самом деле вышла из воды? – спросила я. Мне показалось, что я слышу ее урчание, но, может, это просто шелестели волны. * * * Было уже далеко за полдень, когда мы приняли душ и отправились в ресторан. Снова прошел дождь, и его сменило яркое солнце. На меня внезапно и неумолимо накатил голод. Я незамедлительно об этом сообщила, и Джеймс удивился, потому что сначала я никак не хотела покидать океан. – Ты хорошо плаваешь, – сказал он, – но абсолютно не следишь за временем. – Мы тебя разочаровали? – Нет-нет. Вы так мило смотрелись вдвоем. Я даже слегка позавидовал. – Не принимай на свой счет, – ухмыльнулась я. – Кошки они такие. Непостоянные. – Один – один! – улыбнулся Джеймс. – Ну, хотя бы губа у тебя выглядит нормально. – Думаю, морскую воду не зря называют целебной. – Видишь? – обрадовался он. – Говорят, время лечит раны, но Хольм лечит их быстрее. – Уж очень сентиментально. – Знаю. Но в глубине души я в это верю. В дневное время стало заметно, что дом Джеймса на самом деле бежевый, а не синий. Городок выглядел тихим и благоустроенным; широкие, безупречно ровные улицы изящно делили его на прямоугольники. Из полуоткрытых окон свешивались американские флаги. Возле некоторых домов уже появились украшения к Хеллоуину. Привидения и тыквы без подсветки выглядели рядом с океаном неуместно, как туристы, случайно перепутавшие рейс. В детстве праздничные украшения домов приводили меня в восторг. В Рождество или на Хеллоуин я целыми вечерами гуляла среди богатых особняков, представляя, что нахожусь в парке развлечений, а не у какой-то старушки на лужайке. Когда мы свернули на главную улицу, люди стали на нас оборачиваться. Лицо у меня чесалось от их пристального внимания, словно кровь бурлила прямо под кожей. Я перехватила взгляд пожилой женщины с другой стороны улицы. Выражение ее лица колебалось между удивлением и беспокойством, но я не успела понять, к чему все-таки женщина склоняется больше, потому что она отвела взгляд. Я поймала свое отражение в витрине магазина и тут же отвернулась, ужаснувшись видом больного глаза. Его Хольм еще не излечил. В ресторан мы пришли раньше Хартли. Было четыре часа дня, странное время для встречи. Метрдотель отвел нас к столику у окна с видом на океан. Над головой тянулись массивные деревянные балки. На столах из пустых бутылок росли свечи, по горлышкам расползались побеги застывшего воска, похожие на грибы эноки [4] . В этом заведении царила такая же блаженная атмосфера, как и в коттедже Джеймса; здесь тоже создавалось впечатление, что интерьером занимался человек, которому не хотелось заканчивать работу. Меня обеспокоило, что салат стоит целых двадцать три доллара. Джеймс заказал на наш столик две бутылки белого вина. – Подать закуски, пока ждете? – поинтересовался официант. – Я обойдусь. А ты возьми себе что-нибудь, – посоветовал мне Джеймс. – Здесь всё вкусно, не ошибешься. Официант посмотрел на меня. При виде моего глаза рот у него перекосило от удивления, но он быстро взял себя в руки и откашлялся. Чтобы избежать неловкости, мне пришлось сделать заказ, и я выбрала самое дешевое блюдо: свежие устрицы. – Сколько? – Простите? – Сколько устриц в порции? Теперь уже и Джеймс на пару с официантом уставился на меня. Я посмотрела в меню и рядом с ценой увидела отметку маленькими буквами: «шт.». – Тогда одну, – решила я. – Полдюжины, – поправил меня Джеймс. – Пока всё. Официант ушел. – Не знал, что ты любишь устриц, – обратился ко мне Джеймс. Я призналась, что ни разу их не пробовала. Только знала, что они нравятся Лу, потому что вроде бы действуют как афродизиак. – Тогда будет весело, – улыбнулся он. – Ты их либо полюбишь, либо возненавидишь. Я предположила, что скорее возненавижу. Потом Джеймс взял меня за руку и спросил, о чем я думаю, а я, скрестив ноги и вжавшись в кресло, думала об острой мордочке Силвер, мерцающей над самой водой. – Что скажешь об этом заведении? – спросила я. – Оно считается модным? – Вроде того. Весьма самобытное. – На последнем слове он иронично приподнял бровь, но я не поняла шутки. – Раньше здесь все было по-другому. Лет двадцать назад в ресторане произошел пожар. Владельцы заново отстроили здание и основательно переделали обстановку. Пришлось хорошенько потрудиться, но люди все равно считают, что здесь водятся привидения. – В смысле призраки? – Ага. Они воруют напитки из бара, пока тот закрыт. – То есть ты веришь в призраков. – Официально не верю, – признался Джеймс, – но в голове так и вертится мысль: а вдруг? Ну а что, не хочу отказывать себе в возможности однажды стать барным призраком. – Думаешь, быть призраком-алкоголиком лучше, чем просто мертвым? – Тсс, они тебя услышат, – пошутил Джеймс. – Ты в юности получала письма, которые грозят страшной смертью, если их не перешлешь дальше? Так вот, я пересылал все до единого. – Понятия не имела, что ты такой суеверный. – Дело было куда серьезнее. – Глаза Джеймса затуманились воспоминаниями. – Я решил, что эти письма – ключ к выздоровлению мамы, и даже показал их врачам. – Он сочувственно улыбнулся, но трудно сказать, относилось это сочувствие ко мне или к нему самому. Иногда Джеймс вел себя так, словно я слишком чувствительна к страданиям, как диснеевская принцесса. Но тут он ошибался. Если честно, диснеевской принцессой в наших отношениях был он. Принесли устриц, скользких и влажных. Я понаблюдала, как Джеймс из ложки поливает одного из моллюсков странной субстанцией, густо-розовой, как пятно у меня в глазу. – Но теперь-то твоей маме лучше, верно? – сказала я. – Значит, письма работают. Джеймс рассмеялся. – Еще как работают! Она сейчас с папой в Испании. Наслаждается на всю катушку. Внезапно увлеклась керамикой. Я попыталась представить, как моя мама занимается керамикой, но быстро отбросила эту мысль: неправильно сравнивать свою маму с другими. – Ты ей понравишься, – пообещал он. – Я хотел бы и с твоей мамой познакомиться. – Поскольку я ничего не ответила, Джеймс передал мне устрицу. – Вы с ней так и не поговорили? Я вылила содержимое раковины в рот. Оно скользнуло в горло, попутно измазав язык. Пришлось сражаться с рвотным позывом. Голос Изабель мы услышали еще до того, как я ее увидела. Ее вопль «Джеймс!» разнесся по всему ресторану, заставляя окружающих обернуться, а она уже неслась к нам, как радостная собака. Большая настоящая собака песочного цвета следовала за ней, такая же радостная, с капающей изо рта слюной. Первым делом Изабель повернулась ко мне. Бледная и худая, она смахивала на призрака с темными волосами и тонкими красными губами, обладающего мрачной красотой. – Я столько слышала о тебе, – произнесла она и ринулась ко мне, чтобы обнять. Я попыталась сложить нужное выражение лица, отвечающее энтузиазму Изабель. От нее пахло как в вестибюле дорогущего отеля, что мигом вогнало меня в депрессию. Секунду мы стояли нос к носу, прежде чем я догадалась повернуться, и она крепко поцеловала меня в щеку. Джеймс обнял родителей Изабель. Они оказались меньше ростом, чем я ожидала, ведь Изабель была высокой. К тому же у обоих были светлые волосы, а мне казалось, что блондины с возрастом темнеют. – Ах, дорогой! – воскликнула миссис Хартли, горячо целуя Джеймса в щеку. Меня напугал такой накал страстей, но тут я разглядела его причину: в руках дама держала голубую коробочку с изящным колье. Я опознала ювелирную фирму, чей бутик в Бруклине Лу обожала. Видимо, Джеймс привез украшение с собой из города. – Но мой день рождения был пару месяцев назад, – продолжала щебетать миссис Хартли. – И я прошу прощения, что пропустил его, – подхватил Джеймс. Выглядел он смущенным, но явно гордился собой. Я сжала ему руку. Миссис Хартли снова поцеловала его и повернулась ко мне. Глаза у нее были пугающего светло-голубого цвета, и лишь у внешнего уголка правого глаза виднелись морщинки. Мистер Хартли выглядел совершенно обыкновенно. – Рада познакомиться, мистер и миссис Хартли, – сказала я. Миссис Хартли рассмеялась и повернулась к Джеймсу: – Ты уже успел забить бедняжке голову всякими ужасными историями о нас? – Не волнуйтесь, он ничего мне про вас не рассказывал, – заверила я. Повисло молчание. Мистер Хартли поспешил его прервать: – Давайте присядем. – Он указал жестом на стулья. – И пожалуйста, зовите меня Эндрю. – Джеймс, ты выбрал про́клятый столик! – простонала Изабель. – Он же наш любимый! – Раньше я не слышала у Джеймса такого тона: нарочито театрального и слегка детского, как у Микки Мауса. – С тобой-то за этим столиком ничего плохого не случалось. – Изабель повернулась ко мне: – Это место стало свидетелем худших моментов моей жизни. За этим столиком меня бросил парень с молочными коктейлями. За этим столиком я узнала, что у меня будет младший брат. За этим столиком меня не взяли в летний лагерь. Поражало, как Изабель откровенничала со мной, словно я хорошо знакома с персонажами ее жизни. Что за парень с молочными коктейлями? Может, надо уточнить? В любом случае ход был великолепный, потому как я мигом прониклась к ней горячей симпатией. И мысленно сделала себе отметку опробовать такой прием. – Тебя не взяли в летнюю школу в Джорджтауне, а не в лагерь, – возразил Джеймс и тоже повернулся ко мне: – Ее младший брат Феликс напрудил здесь в штаны в знак протеста из-за того, что ему принесли не ту картошку фри. Уверен, персонал до сих пор его помнит. – Он напрудил конкретно на меня. Говорю же, про́клятое место. Миссис Хартли слегка постучала по столу, привлекая мое внимание. – Тебе нравится здесь? Я кивнула. – Очень красиво. – Это сейчас, – отозвалась она. – Два месяца назад ты не узнала бы это место. Кучи мусора, туристы со своей музыкой. В июле я практически не выхожу на улицу. – Правильно вы не живете здесь летом. – Изабель погладила собаку. – Кто вообще в здравом уме станет торчать тут летом? – Даже не знаю, может, тот, у кого нет возможности полететь в Европу. – Дорогая, ты-то вроде бы решила вопрос неравенства доходов, – поддела ее мать. Мистер Хартли заказал себе пиво, Изабель – лимонад, а миссис Хартли попросила «грязный мартини». – Очень грязный, – подчеркнула она, – то есть очень-очень. – И на последнем «очень» подмигнула официанту. Не верилось, что она решилась на такой непрозрачный намек. Никто и словом не обмолвился про мой глаз, который вроде бы успокоился, но потом стал причинять все больше беспокойства. В избегании разговоров о нем чувствовалась нарочитость; так ведут себя люди, когда встречают близнецов и старательно сдерживаются, чтобы тут же не ляпнуть: близнецы! Но всякие странности лучше сразу обозначить, даже если выйдет грубовато, иначе они будут тормозить нормальное общение, отодвигая его на задний план. Сейчас за столом разговор шел о погоде. – Накануне погода была просто уродская, – заметила Изабель. Я постаралась не делать поспешных выводов насчет того, почему она выбрала именно слово «уродская». У самой Изабель лицо выглядело не только красивым, но и абсолютно безупречным: ни пятен, ни расширенных пор, ни шрамов, ни даже макияжа, кроме помады, – вообще никаких признаков того, что она существовала в реальном мире и покидала свои прохладные чертоги. У ее матери кожа выглядела так же. Когда миссис Хартли говорила, появлялись ямочки на щеках, но в остальном лицо у нее было гладким. Я подумала о кремах, которые моя мама скупала на дешевых распродажах, и крепко стиснула себе запястье, чтобы прогнать воспоминание. – Кэти. – Джеймс похлопал меня по плечу. – Чем ты занимаешься? – Что? – Я моргнула и поняла, что мне задали вопрос: миссис Хартли поинтересовалась, чем я занимаюсь. – Ничем, – ответила я, и все рассмеялись. Видимо, действительно получилось забавно. – Неправда, – возразил Джеймс, и мне стало страшно: кто знает, что он скажет дальше. – А как же искусство? Ты рисуешь и еще делаешь всякие коллажи. Я уже давно не находила и не вырезала ничего выдающегося для коллажей; это хобби я забросила сразу после рисования. В наш первый вечер Джеймс захотел увидеть мои творения, и я под действием алкоголя показала ему прикрепленные к листам бумаги салфетки, билеты и всякие мелочи, которые напоминали предметы искусства, хотя и близко ими не являлись. Он заявил, что в этом виден вкус. – Мне нравится собирать предметы, похожие на что-то другое, – пояснила я. – Например, листья… – Нет, я спрашивала про работу, дорогая, – перебила миссис Хартли. Я посмотрела на Джеймса. Он слегка улыбнулся. – Я только окончила университет. Ну, в мае. Хотя кажется, что совсем недавно. Джеймс однажды мне помог – мы познакомились в марте и… – Встречаешься со студенткой? – повернулась миссис Хартли к Джеймсу. – Вот бесстыжий! – Она рассмеялась и похлопала его по плечу. Он покраснел, а я оцепенела и выдавила: – Уже не студенткой. Теперь весь столик смотрел на меня. Я почувствовала себя крошечной. Раньше никто не поднимал вопрос нашей разницы в возрасте, и я решила, что она не имеет значения, ведь мы ее даже не заметили, когда познакомились. Я оглянулась на Джеймса, который смотрел на меня. Похоже, мы с ним думали одно и то же: любое объяснение с его стороны воспримут или как попытку оправдаться, или как признание вины, и оба варианта лишь подтвердят заключение миссис Хартли о неправомерности наших отношений. Придется мне самой взять на себя ответственность за выход из неприятного разговора. – Вряд ли те два месяца, что мы общались с Джеймсом до моего выпуска, сильно повлияли на мое умственное развитие, – заметила я. Джеймс отвел взгляд, и я тут же пожалела о сказанном. – Что ты, дорогая, – пробормотала миссис Хартли примирительно, – я совсем не это имела в виду. Разволновавшись, я потянулась за своим стаканом, но он оказался пустым. Кажется, я совершенно разочаровала собеседницу. – А чем ты занимаешься после выпуска? – спросила она. – Работаю, – сказала я. – В юридической университетской библиотеке. Это не совсем настоящая работа, просто студенческая подработка. – Я откашлялась, смущенная тем, что вынуждена произнести вслух фразу «студенческая подработка». Собственное смущение удивило меня: раньше такого не было. – Мне позволили остаться на факультете после выпуска, но это ненадолго. – Юридический? – Миссис Хартли похлопала Джеймса по руке, потянувшись через стол. – Твоя подружка Табита – тоже юрист. Может, стоит с ней связаться? – Табита сейчас осваивает современные танцы в Австралии, – усмехнулась Изабель. – Она с детства была талантливой, правда же? – сказала миссис Хартли, продолжая смотреть на Джеймса. – Вы оба были талантливыми. Изабель сделала глоток из своего стакана, а ее мать спросила у меня: – Ты ведь знаешь о приключениях Джеймса с Изабель и Табитой? Они были как три мушкетера. Всё делали вместе. Или, как я думаю, Изабель просто старалась не отставать от остальных. Изабель промолчала. – Такая прелестная троица, – пустилась в воспоминания миссис Хартли. Теперь она развернулась ко мне всем телом. – Твой кавалер выступал вожаком. Уверена, ты и так догадалась. Потрясающие мозги. Он тебе рассказывал, что совсем маленьким говорил на трех языках? – И забыл их все к началу школы, – с иронией подхватил Джеймс. – Не смеши меня, – возразила миссис Хартли. – Ты всегда был развит не по возрасту. Мы даже заключали пари, кем ты станешь. Эндрю ставил на дипломата, но я считала, что ты будешь писателем. Помнишь речь, которую ты написал Изабель на шестнадцатилетие? Мы все плакали. – Ты оказалась права, – подмигнул Джеймс. – Правда, я сейчас пишу только тексты для этикеток. – И снова ты умаляешь свои достоинства, – отмахнулась миссис Хартли. Их разговор меня озадачил. Джеймс вовсе не умалял своих достоинств, он говорил правду. Изабель молча теребила рукав. Миссис Хартли принялась рассказывать очень длинную историю о том, как Джеймс и Изабель вместе строили замки из песка. Она смотрела на меня особенным взглядом, словно говорящим: видишь, какой Джеймс одаренный. Мне казалось очевидным, что я и так в курсе, какой Джеймс одаренный, раз уж мы встречаемся, но потом я сообразила, что не смогу привести ни единого факта в доказательство его одаренности. А миссис Хартли тем временем вспоминала, как в шестом классе Джеймс прочитал книгу об архитектуре двадцатого века и потом целый день строил из песка замок в стиле брутализма. Изабель попыталась его скопировать, но у нее получилось что-то «постмодернистское» – последнее слово миссис Хартли произнесла так, будто ее дочурка совершила преступление. – Хотя, – отметила она, прежде чем залиться смехом, – его обрушение под напором прилива было очень в духе двадцатого века. Я искренне не понимала, что за хрень она несет. Поначалу я надеялась вставить что-нибудь про Ротко, но у меня даже не было возможности вклиниться в беседу. Джеймс оживленно жестикулировал и продолжал разговаривать писклявым голосом Микки Мауса, который никак не вязался с его лицом. Изабель кивала, хотя являлась мишенью для каждой шутки матери. Мистер Хартли не говорил совсем ничего, лишь лучезарно улыбался, будто испытывал редкое, только ему доступное блаженство. Мне же не удавалось придумать ни одной фразы, которая не звучала бы натянуто или плоско. Я раньше никогда не выпивала в по-настоящему взрослом обществе и сочла этот опыт бесчеловечным: остальные с каждым глотком оживлялись и открывались с новых сторон, а я лишь тупела. Я решила перенести внимание на собаку, которая лежала под столом, тяжело и часто дыша. Прикосновение к шерсти оставило на руке легкое, как паутинка, ощущение, и я заскучала по Силвер. Собака тихонько заскулила, как только я убрала руку. – Прости, но я больше не хочу тебя трогать, – прошептала я. Собака засучила лапами. Пришлось сделать над собой усилие и гладить дальше. – И все-таки, – провозгласила миссис Хартли, отдышавшись от смеха, – давайте вернемся на землю. Собака посмотрела на меня, почувствовав, что я отвлеклась. – Не волнуйся, – успокоила я, – я никуда не делась. – Прости, дорогая, – обратилась ко мне миссис Хартли, – ты что-то сказала? Джеймс посмотрел на меня. Щеки у него все еще горели после разговора. Миссис Хартли продолжила: – Жаль, если ты чувствуешь себя лишней, но мы не так часто встречаемся с Джеймсом. – А, вот вы о чем. – Мне стало ясно, к чему был вопрос. – Я говорила с собакой. Изабель расхохоталась, и меня охватил прилив любви к ней. – Бруно тебя достает? – Она потянулась под стол, чтобы потрепать пса по голове. – Он у нас такой негодник. За остаток вечера миссис Хартли не сказала мне больше ни слова, хотя продолжала коситься на мой глаз. Мистер Хартли наконец прервал молчание и весело заказал еще вина и устриц, которые как-то случайно превратились в шампанское и булочки с лобстером. Разговор повернул в сторону работы и мировых проблем. Обстановка накалилась, но не всерьез. Мне казалось, что я вернулась в университетскую аудиторию, где студенты горячо спорят на разные темы. Я и на тех семинарах чувствовала себя лишней, но здесь было еще хуже. Меня прибило мыслью, что вот так я и проведу всю оставшуюся жизнь. Солнце начало садиться, и в ресторане стали собираться желающие поужинать. Когда зал заполнился, у меня создалось впечатление, что все посетители между собой так или иначе связаны: к примеру, пользуются одним и тем же средством для стирки или закупаются у одного мороженщика. Официант долил мне в бокал шампанского. Поднимающиеся пузырьки напомнили о каплях, бегущих по окнам машины во время сильного дождя, и об уютном тепле внутри салона. Я захотела спать, как объевшийся ребенок. Миссис Хартли подняла свой бокал, мы подняли свои, и у меня возникло чувство, что я предаю маму. Потом заказали еще устриц. Выпили еще шампанского. Разговоры стали громкими и бессмысленными. Мистер Хартли приобнял Джеймса за плечи, а тот расплылся в блаженной улыбке. Я не могла припомнить, когда видела Джеймса таким счастливым. Рядом со мной он всегда держался собранно, я бы даже сказала, бдительно, словно был готов в любой момент достать карту и пояснить, куда мы направляемся. – Не-е-ет! – Сейчас он хохотал, уткнувшись в плечо мистера Хартли, а тот подергивался в беззвучном смехе. – Эндрю, это не так, ты не прав, ты абсолютно и безоговорочно не прав. – Кэти, а ты что думаешь? – вдруг обратилась ко мне миссис Хартли. – О чем? – вскинулась я, уставившись прямо в ее колючие белесые глаза. Она моргнула, и я почувствовала в сердце укол ненависти, большой и чистой. – Я считаю, что Джеймс прав, – вмешалась Изабель. – По-моему, папа увел метафору слишком далеко. Словно эволюция не способна… только из-за того, что когда-то мы были обезьянами… – Аргументы у нее были не так сильны, как желание освободить меня от внимания своей матери. – Изабель, дорогая, – поморщилась миссис Хартли, – ну не надо. – Я думаю, – отчеканила я, и голос шел словно извне, – что вам стоит быть помягче со своей дочерью. Миссис Хартли моргнула. Изабель резко нагнула голову. Джеймс и мистер Хартли медленно поменялись в лице. Может, они и не расслышали моих слов, но от явственно повисшего напряжения уплотнился воздух. – Что ты сказала? – переспросила миссис Хартли. Вид у нее был изумленный. В компании в другом конце зала веселье только набирало обороты, заглушая даже выстрел пробки шампанского. Громкий хлопок свел на нет мой праведный гнев, я одновременно испугалась и почувствовала себя глупо. – Простите, – извинилась я, – мне ужасно жаль. В следующее мгновение я уже очутилась в туалетной комнате, коленями на полу, и устрицы задумчиво выплывали из меня прямо в унитаз, благоухающий так, словно его только что почистили. * * * Вскоре мы оказались дома. Я топталась в нескольких шагах от Джеймса, который возился с замком. В моем одурманенном алкоголем сознании окружающие картины казались значительными и печальными. Штокрозы у входной двери все еще источали аромат, но уже склонили головки, словно шли за гробом на похоронах. Я подумала о несправедливо коротком сроке, отмеренном цветам, о том, что они проходят путь от великолепия до гибели за несколько дней, и потянулась погладить их. Джеймс перехватил мою руку: – Цветы слишком хрупкие. Едва дверь открылась, Силвер отчаянно замяукала. Я протянула к ней руки, но она прыгнула к Джеймсу. Шерсть у кошки была липкой и аппетитно пахла. Я в жизни не испытывала такого облегчения при виде кого-то. – Привет, крошка, – проворковал Джеймс. – Откуда ты такая? Где была? Она безучастно смотрела на него. – Силвер, не может быть. – Он понюхал ее шерсть. – Ты ведь не… – Можешь перестать? Джеймс перестал сюсюкать. – Прости. У тебя такой голос. Нельзя ли сбавить обороты? – Да, конечно. – Джеймс вернулся к нормальному регистру, и я почувствовала облегчение: соскучилась по его взрослому голосу. Да и вообще, детский лепет меня раздражал. Как будто человек мутирует прямо у меня на глазах. Однажды я сама пробовала говорить детским голосом, когда впервые увидела младенца – дочку маминой коллеги. Малышка была милая, и у меня даже мелькнуло слабое желание подержать ее. Но потом все принялись наперебой сюсюкать с ребенком, и я почувствовала раздражение. Мы будто попали в искаженную реальность, где все точно такое же, кроме людских голосов. Или будто покойники пытаются говорить, притворяясь живыми. Дома перед зеркалом, повторяя их голосами «Привет, малышка!», «Привет, малышка!», я почувствовала себя полумертвой и переполошилась. – Ты забыла про посудомойку? – спросил Джеймс. – Про что я забыла? – Силвер пробирается внутрь, если посудомойку не закрыть нормально. Вся изгваздалась. – Он понюхал ее шерсть. – Это гребешки. – Не помню, чтобы ты говорил мне про посудомойку, – сказала я. – Сам виноват, нужно было проверить. Иди в душ, а я ее помою. – Я не хочу в душ. Я хочу помыть Силвер. – Собственный капризный тон удивил даже меня саму. После такого фокуса за ужином стоило бы вести себя потише. – Хорошо, давай договоримся. – Джеймс боролся с извивающейся Силвер. – Ты подождешь меня в ванной, и я присоединюсь к тебе, как только смогу. Примем душ вместе. – Но… – запротестовала я, глядя на прелестную липкую мордочку Силвер. Мне хотелось попросить Джеймса взять ее в ванную с нами, но в памяти всплыл холодный взгляд миссис Хартли, и слова так и умерли у меня во рту. Джеймс пришел ко мне в душ через десять минут. Я сидела под струей воды на пестром полу, напоминающем нугу. Джеймс рассмеялся. – Знаешь, ты ужасно милая. Сиди на месте, я помою тебе голову. Мне нравилось, как Джеймс сильными пальцами массирует мне кожу черепа, словно ищет клещей или опасные для жизни образования. Шампунь ленивыми пузырьками сползал мне по лицу и пах даже лучше, чем тот, что у Лу. На таком расстоянии я видела на лице Джеймса каждую черную точечку, оставшуюся на месте сбритого волоска. Я пробежала пальцами по вновь открывшемуся ровному пространству его челюсти и пробормотала: – Какой ты гладкий. – Если я прихожу на встречу небритый, разражается настоящая катастрофа, – ухмыльнулся он. – Джулия вечно причитает: «Ах, Джеймс, неужели у тебя не нашлось двух лишних минуток ради меня?» Пародия на миссис Хартли у него получилась дурацкой, и мы рассмеялись. Мне сразу стало легче. Позже мы лежали в кровати, завернувшись в полотенца. Шерсть Силвер была еще влажной после ванной и пахла молочным коктейлем. К глазам у меня подступили слезы, поэтому я подтянула кошку к себе и уткнулась лицом ей в шерсть. – По-моему, миссис Хартли – та еще стерва. – Знаю, – мягко согласился Джеймс. – Но ты назвала ее плохой матерью. – Извини, – пробормотала я. Горло сжалось. Я попыталась сглотнуть, но во рту пересохло. – Я просто ужасная. – Да нет, все нормально. Она и правда вела себя некрасиво. Была не в духе. – Джеймс выглядел расстроенным, словно признание этого факта причиняло ему боль. – Но она хороший человек. Неделями заботилась обо мне, пока мама болела. Если честно, я считаю ее второй матерью. – Почему ты мне не сказал? – Прости. – Джеймс теребил простыню. – По-моему, такие вещи лучше не знать до встречи с самим человеком. Я закопалась глубже в мех Силвер. Под ароматом молочного коктейля, ближе к бледно-розовой коже, прятался землистый, более животный запах. – Считаешь, это странно, что ты старше меня? – Нет, – ответил он, – я так не считаю. И не имеет значения, как думает Джулия. – Но ты только что признался, что она тебе как вторая мать. – Мнение моей настоящей матери тоже не имеет значения, – сказал Джеймс. Смешное утверждение, но я слишком устала, чтобы протестовать. – Наши отношения их не касаются. К тому же Джулия судит о тебе, основываясь на поверхностных вещах. Я встревожилась. – Вроде моего глаза? – Что? Нет, совсем нет. Мне не приходило в голову ничего более поверхностного, чем внешность. – Работа, к примеру, – пояснил Джеймс. – Работа. – Я почувствовала, как во мне поднимается волна злости. – Зачем ты вспомнил про мою коллекцию? – Потому что считаю тебя очень талантливой, – сказал он. – Из-за этого я выглядела полной неудачницей. – Ты несправедлива к себе. Ты хорошо рисуешь и можешь серьезно заниматься живописью, если захочешь. У Изабель есть знакомые, уверен, она запросто тебя им представит. Джеймс часто так говорил, когда мы обсуждали мое будущее. Мне приходилось ему напоминать, что у меня уже есть работа, пусть и временная, да и вообще, может быть, мое призвание и состоит в том, чтобы перекладывать бумажки. Но Джеймс упорно твердил, что я могу достичь большего. Меня возмущало, с каким рвением он настаивает на моем призвании в искусстве. Если у меня что-то получается, я не обязана заниматься этим всю жизнь. Я свернулась в клубочек, почувствовав себя маленькой. Внутренняя боль, которая терзала меня весь день, достигла пика. Я хотела исчезнуть из Хольма, оказаться в другом месте, но идти было некуда. В голове звенел голос миссис Хартли: «Кэти, а ты что думаешь?» Может, она не хотела меня обидеть? Может, я слишком чувствительная? Я вспомнила вымученную сдержанность Изабель, которой та отвечала на уколы матери. В этом свете мое высокомерие казалось мелким и нелепым. Я сильнее вжалась лицом в подушку, гадая, хватит ли мне самоконтроля задушить себя. – Не расстраивайся, пожалуйста. – Джеймс потянул меня за плечо, тем самым вынуждая снова сделать вдох. – Изабель в восторге от тебя, она мне так и написала. – Одной рукой он поднял Силвер в воздух, а другой взял ее лапку и помахал, словно играл с куклой, и произнес писклявым голоском, который совсем не подходил Силвер: – Кэти, ты классная! Я забрала у него кошку и расплакалась в благоухающий бок. Джеймс подвинулся к нам и принялся гладить меня по голове, повторяя: – Ш-ш-ш! Не волнуйся, ты у нас умница. Силвер закрыла глаза и скоро уснула. Своим глазам я тоже позволила сомкнуться, но прежде в последний раз взглянула на Джеймса. Почему он со мной? Возможно, интуиция не подвела миссис Хартли: в наших отношениях нет равновесия. Больше того, равновесия нет и во мне самой. Каждый день, и даже сейчас, я эксплуатировала искренность Джеймса – ту его уязвимость, которой нет у большинства. Мне она представлялась пушистым комочком шерсти, спрятанным в складках его сердца, и я в темноте тыкала пальцем в этот комочек, пока волоски не спутаются. Глава 6 В четверг я проснулась с небольшим похмельем. Уже почти наступил полдень, и я была одна. Час назад от Джеймса пришло сообщение: «Ушел на пробежку! Вернусь к часу. Булочки на кухне