Читаем Весна гения: Опыт литературного портрета онлайн бесплатно

Счастлив, что моя книга о жизни молодого Энгельса – в руках советского читателя. Для меня, болгарина, это нечто большее, чем обыкновенное литературное событие. Для меня это – еще одно скромное, но волнующее проявление нашей животворной дружбы.

Работа над книгой о Фреде была долгой, трудной, но приятной. Думаю, что так бывает всегда, когда надо вжиться в образ прошлого. Именно вжиться, а не реставрировать его. Прошли времена, когда у некоторых наших пропагандистов был вкус к иконам. Они канонизировали великие личности, очищая их от всего земного. Превращали их в святых, в некие полубожества, перед которыми следовало возжигать свечи и которым надо было приносить жертвы. Именно тогда-то и возникла у меня идея написать эту книгу. Я избрал Энгельса. Бессмертного друга Маркса. Того, который звал бороться за свободу, пока молоды и полны пламенной силы…

Жизнь юного Энгельса необычайно сложна, богата и поучительна. Ее нельзя объяснить готовыми шаблонами и примитивными схемами. Это обязывало меня многое познать и понять правильно. Так родилась не совсем обычная форма и не совсем обычный стиль книги.

Буду искренне рад, если книга взволнует и советского читателя, если этот читатель найдет в книге такую мысль или такой образ, которые послужили бы для него примером в жизни.

Стефан Продев

В то раннее утро океан казался особенно величественным и грозным. Из неведомого далека катил он свои могучие и страшные валы. При взгляде с высоты черных истборнских скал на кипящий внизу безбрежный котел в сознании невольно возникала мифическая картина сотворения мира. Великая водная стихия, вздыбленная порывистым северным ветром, силилась взметнуться к поднебесью. Каждой соленой каплей, новым грохочущим валом, взлетавшим все выше и выше, океан словно хотел слиться с воздушным соперником…

В то штормовое утро истборнские рыбаки увидели на берегу группу незнакомых людей – несколько строго одетых господ, и среди них – единственную даму, закутанную в черную пелерину. Плотно прижавшись друг к другу, они молча всматривались вдаль. Проходившие мимо бедные сыны моря почтительно сняли зюйдвестки, – так потрясло их скорбное выражение лиц незнакомцев. Таинственные чужестранцы походили на людей, переживших огромное горе. Их согбенные силуэты выражали глубочайшую скорбь, необъятную, как океан.

Женщина в черном, обернувшись к молчаливым спутникам, проговорила:

– Пора, друзья…

Мужчины сняли цилиндры. Лодка с двумя гребцами и таинственными чужестранцами отошла от берега. Один из пассажиров дрожащей рукой поднял крышку небольшой урны и перевернул ее. Из урны вылетело легкое облачко белесоватого пепла. Ветер взметнул его ввысь и рассыпал по кипящим гребням волн. В мгновение ока пепел слился с волнами океана, с мириадами его живых капель.

– Прощай, Фред! – прошептал мужчина с урной в руках.

– Прощай, Генерал! – вскинув над океаном белую руку, глухо произнесла женщина.

Когда лодка причалила к берегу, старые рыбаки, оказавшиеся неподалеку, с уважением склонили головы. Они не ведали, кто были эти люди, но почувствовали их горе. Они видели белесоватое облачко, подхваченное штормом, облачко, показавшееся им не то тенью невиданной птицы, не то отлетевшей душой. Впервые в жизни седовласые старцы присутствовали при столь странном погребении: без молитв, без гроба… Впервые они стали свидетелями такого чистого, скромного расставания.

Постояв несколько минут, незнакомцы молча повернулись и направились на юг, в сторону приземистых каменных зданий Истборна. Величественный океан провожал их ревом и грохотом. Когда группа подошла к острому ребру скалы, за которой приютился рыбацкий поселок, женщина остановилась и повернулась к океану. Ветер распахнул ее пелерину. Она долго смотрела на север, туда, где продолжали неистовствовать две стихии, где материя утверждала свое могущество.

Элеонора Маркс-Эвелинг в последний раз окинула взглядом безбрежную даль океана. В его безднах был только что похоронен прах дорогого друга, одного из гениальнейших мыслителей, прах Фридриха Энгельса.

Друзья исполнили последнюю волю солдата революции, Гражданина мира. Задыхаясь от порывов злого северного ветра, они долго не могли оторвать глаз от черного обрыва истборнского берега. Каждый удар волны напоминал им о бессмертии благородного сердца, прах которого несли на своих плечах в открытый океан несметные валы. Над могилой Энгельса вздымались гигантские водяные хребты, из-за которых величаво поднимался огненный диск солнца.

Над Англией занимался новый день. Один из последних дней августа 1895 года…

Семьюдесятью пятью годами ранее, считая с той печальной осени, утром 29 ноября 1820 года, церковные колокола в старинном германском городе Бармене звонили с особым торжеством. Их многоголосый перезвон весело полетел над островерхими готическими крышами, спугнув дремавших голубей, почти до самого края Вуппертальской долины. Широко известный торговый центр – город «зеленых дворян»[1] – был взволнован: накануне вечером, ровно в 9 часов, супруга видного городского фабриканта Фридриха Энгельса фрау Элизабет ван Хаар родила мальчика. Новость молниеносно промчалась по улицам, постучалась во все двери, заглянула в пивные. Она вывела людей на тротуары, собрала их в группы. Женщины шумно судачили о родовых муках благочестивой роженицы, мужчины рассуждали о счастье и богатстве господина Фридриха…

Появление наследника у Энгельса было большим событием для Бармена – фирма «Гаспар Энгельс и сыновья» считалась столпом молодой вуппертальской промышленности. Не случайно один из представителей городской общины, уважаемый господин Вильгельмхаузен, почел долгом лично осведомиться о здоровье младенца и распорядился отслужить благодарственный молебен в нижнебарменской церкви. Здесь, на этой земле, сын господина должен быть и встречен, как господин.

В торговой конторе Энгельсов было шумно и душно. Сюда собрались почти все вуппертальские фабриканты, торговцы – вся знать долины. Они явились, чтобы поздравить «le grand capitaliste». Некоторые гости так спешили, что даже не успели отряхнуть с костюмов дорожную пыль. Они подымали бокалы, наполненные терпким рейнским вином, и с пафосом провозглашали тосты: «Пусть наследник будет силен, как Зигфрид!», «Славен, как Цезарь!», «Пусть он унаследует доброту фрау Элизы и ум отца!», «Да здравствует…»

– Господа! – как всегда, властно прозвучал голос господина Энгельса (отныне его стали называть Фридрихом Энгельсом-старшим). – Благодарю за добрые пожелания. Пусть их услышит наш всемогущий бог. Позвольте и мне поднять бокал за моего первенца, за моего Фридриха, как я уже решил наречь его. Я хочу, чтобы он стал истинным вуппертальским господином – мудрым хозяином на фабрике и львом в торговых делах. Желаю, господа, чтобы сын умножил славу и богатство фирмы «Энгельс». Мой сын будет носить имя короля Фридриха Великого. Да осенит наследника его гений!

Неожиданно распахнулись конторские двери. С улицы ворвался веселый гомон толпы и колокольный звон. Барменцы шумели так, словно в городе и в самом деле родился один из будущих королей Германии.

А «король» крепко спал под белоснежным балдахином колыбели. Временами он улыбался во сне, будто вслушиваясь в колокольную песнь. Рядом на широкой семейной постели лежала измученная фрау Элиза. Прикрыв веки, она тоже думала о будущем сына. Мать видела его либо в профессорской тоге, либо в плаще поэта. Она и не подозревала о грубоватых планах мужа. Фрау Элиза еще не знала, что ее сын уже носит имя Фридриха Великого. В душе она давно, очень давно окрестила его Иоганном, именем любимого Гёте…

Ни тосты отца, ни мечты матери не смущали первого земного сна ребенка. Он тихо посапывал, обласканный случайным бледным лучом осеннего солнца. Может быть, в тот час он вслушивался в таинственный голос своей судьбы, незримой тенью склонившейся над его колыбелью? Может быть, он видел и свое будущее – начало борьбы, которая воздвигнет сотни баррикад, порвет много тяжких цепей? Может быть, он видел и сияющую истину той идеи, которая превратит его, сына капиталиста, в разрушителя того, что создавал отец?

Так в обычный осенний день 1820 года начиналась история еще одной жизни. Никто и не подозревал тогда, что самый юный гражданин Бармена свяжет свою судьбу с рождением новой эпохи…

В то время, когда над Вуппертальской долиной благовестили колокола Бармена, в Троппау заседал второй конгресс Священного союза. Австрийский канцлер Меттерних, забыв об этикете, стремительно вошел в зал заседаний и хрипло проговорил:

– Ваши величества, три курьера императора Франца еле переводят дух от бешеного галопа. Они принесли нам дурные вести: в Италии – беспорядки, в Греции – заговоры, в Испании – сражения. Мы здесь заседаем, а революция шагает по Европе…

Революция?.. Разом смолк скрип секретарских перьев. Могущественные монархи мира устремили растерянные взгляды на сухощавую фигуру взволнованного канцлера. Как, революция еще жива?.. Зал замер в тревожном ожидании, словно вместе с Меттернихом сюда ворвались и раскаты ее грома.

Тишина, неожиданно наступившая в зале, вдруг рассыпалась на тысячи звенящих осколков. Певучий голос испуганно спросил по-французски:

– Неужели после поражения Наполеона революция где-нибудь еще существует?

Выслушав странный вопрос французского представителя, Меттерних лишь всплеснул руками. Неунывающий Франц носовым платком прикрыл ехидную усмешку. Нервно звякнул шпорами Фридрих Вильгельм III. Александр I, прозванный галантным медведем, отрывисто произнес:

– Это так! Не будем наивными…

«Белый император» сказал правду. Несмотря на кажущееся умиротворяющее спокойствие далекой осени 1820 года, революция продолжала жить. Хотя и не слишком громко, но ее бетховенские аккорды настойчиво стучались в двери старого континента. Реставрация династии Бурбонов была не в силах раз и навсегда покончить с ней. Сюда, в Троппау, великие императоры собрались для того, чтобы решить, как встретить революцию…

Первенец господина Энгельса-старшего родился в тот самый момент, когда Европа снова почувствовала порывы революционного вихря. Барменские колокола славили появление Фреда на земле, а набаты в Мадриде, Неаполе, Пьемонте призывали к восстаниям. Против Священного союза тронов во мраке террора рождался Великий союз народов.

Приближалась буря.

Юный Фридрих начал жизненный путь в антракте между двумя революциями. Первое действие – 1789 год – закончилось давно. Предстояло второе – год 1830-й. Окровавленная гильотина где-то ржавела до поры. Теперь история была у порога баррикад на улице Сен-Дени.

В антракте один из честолюбивых офицеров успел стать императором. Кости миллионов французов выстлали путь Бонапарта от казармы артиллеристов до трона французских королей. Дело великой революции было поругано. Республиканским идеям пришлось отступить перед барабанным боем империи.

Но антракт слишком затянулся, а император «устал» от побед. Несмотря на гениально организованное сопротивление в трехдневной битве под Лейпцигом, Париж оккупировали армии европейских держав. Триумфальные победы завершились позором заточения. Остров Святой Елены и шинель рядового гренадера – все, что осталось от империи…

Войны, начатые Наполеоном, продолжались за столом Священного союза. Наступали годы Реставрации – последняя попытка феодальной аристократии повернуть вспять колесо истории. Но – увы! – солдаты Наполеона, эти мирные французские крестьяне, одетые в военные мундиры, не только завоевали Европу. Они совершили нечто большее. Вместе с походной пылью и боевой славой наполеоновские гренадеры оставили в наследство европейским народам и те свободолюбивые идеи, которые в дни Республики привели Францию к возрождению.

Реставрация, снова столкнувшаяся с этими идеями, почувствовала себя бессильной. Против нее стояло будущее.

Пятнадцать лет Реставрации измучили народы Европы. Но то, что народилось, не желало умирать. Мечта Меттерниха – обмануть законы развития, напялить на XIX век проржавевшие доспехи средневековья – оказалась бесплодной. Европа, перешагнувшая через феодальную ограду, не хотела возвращаться назад. Она уже читала Вольтера и Руссо. Европа видела короля, стоявшего на коленях под ножом гильотины. Она распевала «Марсельезу». С ней был гений Гегеля. И пожалуй, самое важное – человечество уже широко пользовалось изобретением Уатта. Его огнедышащий демон совершил революцию в сознании людей.

Паровая машина, несмотря на свою примитивность, навеки похоронила иллюзии феодальной аристократии. Она завоевывала города, подчиняла себе производство, меняла мировоззрение эпохи. Каждая ее трансмиссия помогала революции больше, чем любой артиллерийский полк наполеоновской армии. Там, где начинала дымить заводская труба, железная метла прогресса выметала и феодализм, и феодальные поземельные повинности, и аристократические привилегии. Его величество Пар провозглашал власть ростовщика. Никто и ничто не могло остановить марш жизни. Даже изощренный ум Меттерниха и окровавленный штык Александра I не в силах были предотвратить неизбежное.

История делала еще шаг вперед.

А это – главное.

– Папа, газеты!.. Есть и французские. «Либерасьон», «Насиональ», «Газетт де Франс». Папа!..

Эхо изо всех углов повторяло звонкий голос маленького Фреда. Он старался подражать выкрикам барменских газетчиков. Мальчик перебегал из комнаты в комнату, довольный своей ролью. Он искал отца.

– «Барменская газета», «Сельская газета». Папа!..

Влетев в одну из мрачноватых комнат верхнего этажа, в которую никогда не проникало солнце, Фред уткнулся головой в живот господина Энгельса, шедшего навстречу с подсвечником в руках. Отец пошатнулся от неожиданного удара.

– Папа, почта!..

Несколько минут спустя Энгельс-отец, усевшись в кресло, просматривал одну газету за другой. Фред, стоявший рядом, с любопытством разглядывал смешные карикатуры в «Газетт де Франс». Постепенно лицо фабриканта мрачнело. Потом его исказила гримаса, похожая и на гнев, и на тревогу. Вдруг, скомкав газеты и швырнув их за дверь, господин Энгельс вскрикнул:

– Безбожники!..