Читаем Эпитафия Любви (СИ) онлайн бесплатно

«[…] Любящие убивали. Любящие калечили души. Преклоните слух! Что услышали? Это предки взывают из пепла: отомстите, ибо мы невинны, мы жертвы Любви, закланные её безумием. Нас учили искать братства, ненавидеть грех, но любить грешника. Когда возносили на костёр, говорили: как ты прекрасна! И когда кормили стервятников, каялись: простите!

Мы — не они. Мы не говорим, что любим. Мы — не они.

Узрите продажных священников: безродных, бесчувственных призраков. Вот они стоят перед вами, и думают, что мы смилуемся и ответим любовью. Той самой безусловной любовью, которая настолько оказалась условной. Что такое — Любовь? Пустота! Что такое Единица? Вымысел математика! Любовь ничего не стоит, покуда Единый молчит, а Он продолжит молчать, ибо одинок.

Кому из них Он являлся? С кем говорил? Вы, ушедшие из рабства, ответьте! Не вы ли верили в Его милосердие? Но где Его милосердие? Не похож ли этот Таинственный Бог на тирана, отправившего погибать Свой Народ?

Они говорят: странствует между нами Единый, но что ж, и ветер странствует по морям, почто нам ветер, с виду попутный, но при этом губящий корабли? Наши Боги через поставленных учителей творят магию, насылают болезни и кормят амброзией, они в каждом движении нашего сердца — добром ли, худом ли. А где их Бог, и где их учителя? Не они ли живут на острове, как устрицы в раковине, подпуская лишь избранных? Как можно довериться матери, не ищущей своего ребёнка?

Мы не каемся перед тобой, отступник: что посеешь, то пожнёшь. Мы не станем призывать к любви: есть право любить, и его заслуживают. Мы сокрушим Старые Традиции, очистим душу от одиночества, от лицемерия печальных молитвенников. Слава Архикратору Аврелию Аквинтару, избравшему Путь силы, слава нашей Амфиктионии, слава ортодоксии Новых Богов, возрождённой, исцелённой, исправленной и победившей».

Речь верховного авгура во время казни аристархидов.

СЦЕВОЛА

Безвидная пелена отдёрнулась, как занавесь театральной сцены. Маски. Множество масок пестрело радужными перьями, смеялось и оскаливалось в злорадной ухмылке. И он был среди них. Гай Ульпий Сцевола высился на подиуме. Зрители — люди-без-глаз — аплодировали людям-в-масках, пока минорные языки трагедии сопровождали их схватку.

Овации… гул… Побеждённый лежит на полу — пришло время замены, время славы. Выхватив бутафорский гладиус, Сцевола принял оборонительную стойку — так, почти играючи, застывает мастер клинка, знающий, что победит. Из актёров выделился тот, чью маску обезобразила ярость — в глазницах пустота.

Он атаковал. Мечи схлестнулись. Дрогнул деревянный обух, отражая свирепый выпад врага. Под рёв очумелой толпы Нечестивец шагнул вперёд. Гай отскочил. Снова удар. Меч предательски выскользнул из рук, потерявшись во мгле за сценой.

Они кружились у проскения[1], между обагрёнными кровью декорациями потемнелого фасада, танцуя, как ветер с пожухлой листвой. Обнажённые гетеры на крохотном орхестре перебирали струны кифары, вводя в повествование музыку смерти — драма и трагедия переплелись в единое целое. Подшаг. Атака. Уклон. Потерявший клинок, Гай бился руками, уклоняясь, близясь.

Люди-без-глаз поднялись. Аплодисменты! Нечестивец ударил Гая по колену. Боль. Неужели и здесь её чувствуешь? Гай рванулся. Он и не заметил, как получил очередной удар, прервавший его жалкую попытку совладать с противником.

Нечестивец поднял Бьющий-Больно в последнем замахе.

Череда неясных событий, — предостережений ли?.. пророчеств?.. — хлынула потоком по стрежню сознания, и картина менялась с ошеломительной скоростью. Её ленту срезал нож мысли, и очертания, тени, силуэты обрели форму; замерцали огни городов, которые Гай видел когда-либо, знакомые лица его коллег и конкурентов. У них были глаза! Они видели истину! Но Нечестивец продолжал преследование. Он не повёл и усом, когда его рука вознесла деревяшку к небу, а затем с мощью железной булавы и со скоростью знойного вихря опустила ее на череп магистра оффиций.

Проснувшись, он обнаружил себя в кубикуле[2]. Не заплеснулся потом. Не закричал в ужасе. Просто разомкнул глаза, уставившись на хлипкие контуры потухшей свечи. Прогоняя кошмар, тряхнул головой. За окном хлестал дождь, погружая комнату в полумрак.

Кап-кап-кап. Стихия стучала по подоконнику. Кап-кап.

«Ещё рано», подумал Сцевола. «Но они придут. Вот увидишь, они всегда откликаются на зов». Он зажёг свечу, вкрадчивым светом оттолкнувшую темень в углы спальни. На бронзовом треножнике стоял кувшин с вином и фарфоровая кружка — магистр налил вино, приблизился к окну и поднёс кружку к губам. Гладкое стекло изрезали капли. Он отпил. На языке стало вязко. Ливень рокотал, бросаясь на черепицу, и Сцевола видел, как вода в писцине[3] перелилась наружу.

«Шкатулка вот-вот заиграет. Она всегда играет, когда настроена».

В запасе есть час или два — повезло, что не проспал. В городском шуме если засыпаешь, редко просыпаешься вовремя. Неурядицы на службе, бумаги, эдикты — всему этому магистр отдаёт себя в жертву, не оставляя на личную жизнь и свободной минутки, Сцевола не понаслышке знал, каково пробираться через тернии, проходя огонь, воду и песок… ему осталось пройти земную твердь, и тогда кто может усомниться, что его карьера удалась, а слава завоёвана потом и кровью?

Слава… карьера… для кого-то — движение вверх. У обычных людей они ассоциируются с лестницей, но лестницы ветшают и со временем превращаются в хлам. Зачем карабкаться на четвёртое Небо, если на Земле ярко горит Сердце Богов, оно в оковах аммолита, и ты достоин этого огня?

Потому он проснулся, хотя мог бы вздремнуть ещё. Потому настроил шкатулку, хотя пообещал не делать этого никогда. Наступает важный день и подходит назначенный час — неслышно, как осень, медленно, как зимние холода, и душа, бегущая по жилам, скреблась, бессильная от невозможности ускорить их.

Допив вино, он накинул на себя шерстяную тунику и, забрав свечу, спустился в экус[4] под хлябистый аккомпанемент. Прерванный кошмаром сон так и не вернулся, Сцевола подумал, что какая-нибудь книга должна вернуть ему успокоение или, во всяком случае, за её чтением он не заметит, как пролетит время.

Гостиная занимала почти весь нижний этаж. Её покрывал мягкий восточный ковёр, на себе держа, как гигант — падающее небо, мебель из чёрного дерева. Окна заслонили гардины, и Сцевола не видел, как ливень тарабанит окрестность особняка.

Поднеся свечу к книжной стойке, он наслаждался игрой света, вздрагивающего от его дыхания. На одной из полочек красовалась выцветшей обложкой «Риторика». В высшей школе ораторов, где будущий магистр, будучи студентом, познавал азы речевого искусства, их заставляли заучивать её. Кроме неё, трудов о политике и религиозных трактатов, домашняя библиотека включала подробную историю сенаторских родов Эфиланской Амфиктионии. Сцевола пролистал её, но, не дойдя и до Аквинтаров, вернул на полку — зачем читать то, что выучил на практике?

Все книжки, что были на полках, он уже перечитывал двадцать раз. Ну что же, не беда, есть и другие занятия, которыми можно скрасить наступающее утро.

Одним из любимейших его хобби была живопись — забава, которую, как говорят, придумали боги, чтобы выразить свою власть над материей. Открыв её не так давно, он написал много картин, выделяющихся красочными пейзажами, приводящих любознательного эстета в уголок застолья, аудиенции, или же бросающих его в яму судебных прений.

Но одну картину он так и не смог закончить — «Опалённая» должна была изображать девушку, привязанную к столбу и взирающую на небеса. Вокруг неё столпились люди. Хворост под её ногами горел. Площадь заливалась людскими голосами, точно как во сне Сцеволы смотрели на неё люди-без-глаз. Казалось бы, картина уже достойна покупателя, однако, не хватало некой важной детали… над этой суровой задачей Сцевола бился с прошлого года. Другие его картины содержали изюминки — где-то маленький огонёк, изрыгающий искрами угрозу пейзажу; где-то готовящийся заговор, где-то мимолетная улыбка судьи, безалаберного или купленного. Гай не мог понять, чего именно не хватает в «Опалённой», чтобы произведение выглядело полноценным.

Благодаря разгоревшимся светильникам гостиная посветлела. Он положил тарелку со свечой на столик у мольберта, взялся за кисть, обмакнул её щетину в краску и перемешал на палитре, избирая нужный цвет. На полотно ниспадал оранжево-желтый блик от подвесной лампы. Мольберт бросал тени на закрытое гардиной окно. Кисть сползла с багряного сгустка и, поднесённая к холсту, вывела кружок в верхней части. Нагое синее небо укрылось заходящим солнцем и розовыми полосками заката.

«Может ли закат быть изюминкой?»

Сцевола опустил голову и посмотрел под ноги, будто ответ сидел на мраморном полу, как провинившийся раб, согласный услужить господину. «Магнус сказал бы, что закат равен падению нравов… впрочем, какое падение, когда сожжение лишь оружие в руках правосудия?»

Самые страшные казни применимы к преступнику, ибо преступник потерял право быть человеком. Но изображать голую казнь на полотне — обыденно. Если бы магистр хотел донести истину, он бы устроил показательное представление со всем вытекающим. Его же занимали другие планы, другая цель. «Если однажды закончим, эта картина будет величайшим из Наших творений» — грезил Сцевола.

На голову навалились сомнения, закружились идеи, шаблонные и пустые. Взявшись за кисть и потратив целую каплю, он не сделал и шага навстречу искомой жилки — неутешительная мысль. С горем пополам он повторил заход, добавив к вопящим жителям неизвестного города буревестника.

Детали встраивались в сюжет, как в мозаику, но не доводили его до идеала. В конечном итоге Сцевола растерялся. В ответ на безысходность пришёл гнев и, запустив палитру в стенку, он уселся на кресло, наблюдая — с ношей досадной неудачи — как стекают краски.

Что-то зашуршало, отозвалось в потолке. Гай подумал, что это глиняная черепица трещит под воздействием ливня, но потом в гостиную вошёл пожилой евнух, и точно такой же звук раздавался из-под его босых ног и кривого костыля.

Шкатулка молчала.

— Вашей Светлости нужно что-то?

Магистр не обратил на него внимания.

— Хозяин?

«Какой назойливый старикашка».

— Нет, — сдался Сцевола. — Свободен.

— Ась? Вам чего принести? Простите, я немного глу…

— Глупец! Что в Наших словах неясно тебе? — проговорил Сцевола рыком. — Сво… бо… ден!

— Слышу я, слышу, хозяин…

Побелевший старик раскланялся и собрался выйти из гостиной, но Сцевола, подавив желание дать подзатыльник, перевёл дыхание и кинул вослед:

— Прокруст! — «Сделай хоть что-нибудь полезное» — Пусть Хаарон явится к Нам.

— Кхарон? Это авгур? Да-да, передам…

— Его имя не Кхарон, а Хаарон. В каком гадюшнике Мы отыскали тебя?..

Но к тому времени евнух успел улизнуть на улицу, и не было другого выхода, как надеяться, что шёл он именно за тем человеком — за величайшим из мудрецов.

Авгур поможет Сцеволе справиться с тревогой. Быть может он найдёт недостающее звено картины или дополнит её меткой мыслью, как знать…

Давным-давно магистр услышал, как окликают его по имени таинственные голоса. «Гай… Гай…» — зазывал их приятный фимиам. Иногда они шептались, иногда разговаривали, но чаще развлекали. С годами потоки речи делались яснее, рифмы возносились к потайному омуту души, и так не пел ни один корифей. Голоса уверяли, что Гая ждёт будущее. Будущее, где он, воплотив бога Талиона, построит справедливый мир.

Дававшие советы, они таяли с течением времени, пока кроме своего имени Гай перестал слышать что-либо. На поиск волхвов, способных вернуть Голосам «отчётистость», Сцеволе не жалко было любых сокровищ. И вот в один прекрасный день — как это похоже на легенду, не правда ли? — явился умудрённый годами муж, чьи окрашенные в лазурь волосы Сцевола видел во сне.

Он назвался Хаароном, Умеющим-Говорить-На-Языке-Сердца. Аммолитового Сердца Богов, и его сердца — Сцеволы…

В начале магистр не доверял снам. Волхвы приходили и до Хаарона; не удовольствовавшись ответами, он изжил самозванцев в казематах. Но в старческом баритоне Умеющего-Говорить-На-Языке-Сердца до него доходил Голос Богов, а в сапфирных глазах, прикрытых стёртыми веками, можно было рассмотреть далёкий свет подземных утроб.

Так он нашёл, кого показывали ему Боги. Сцевола понял, что он — Избранный. Он впервые увидел сны: безумные, мрачные, жестокие сны!.. И люди-без-глаз следовали за ним, играя акт за актом одну и ту же пьесу. Вся его жизнь с тех пор была бесконечным танцем среди масок и слепцов.

Сцевола прождал Хаарона, сидя в кресле, погружённый в тлеющие угольки памяти. Дождь за окном окончился, но городской туман, навеянный морскими ветрами, пришёл ему на смену и упрямо не хотел покидать сад. Можно было увидеть, как из гущи серебристой воздушной пены выглядывают каменные профили домов. Шкатулка безмолвно стояла у двери, на маленьком табурете, и не думала играть.

— Вы меня звали, магистр? — знакомый голос сорвал тишину.

— Мы рады, что ты пришёл, — сказал Сцевола. — Прости, если отвлекаем тебя от забот по уходу за капищами. Что говорят Боги?

— Продолжай идти по пути, ими предначертанном, и ты найдёшь их волю.

— Продолжать идти… — Сцевола улыбнулся. — Мы скучали по твоим завуалированным ответам. — Он уронил взгляд на «Опалённую». — Скажи, хороша ли Наша картина?

— Не о том думает твоя светлость. — Окрашенные волосы потемнели, когда Хаарон подошёл ближе и светильник бросил на его голову тень. Признаки наступающей старости уродовали загорелое лицо. — Ибо думать следует о Сенате, и о речах, которые ты применишь. День сбора урожая через неделю, и он станет решающей частью твоего пути.

— У Нас так много сомнений…

— Боги на твоей стороне, — заверил Хаарон. — Ты, как Валент Аверкрос, будешь стоять во главе Сената.

— Пока Архикратор не вернётся…

— Он никогда не вернётся.

— Почему? — По спине Сцеволы пробежал холодок. — Как? Боги знают, что случится с Его Величеством?

Хаарон ответил улыбкой.

— Боги знают всё.

— Ты приносишь надежду. — Сцевола похлопал Хаарона по плечам. — Мы достигнем с тобою великих высот.

— Пусть не радуется твоя светлость раньше времени. Боги будут следить, и малейшее сомнение в их воле приведёт к непоправимым последствиям. Отдайся божествам и не уповай на себя.

— Ты прав, о жрец! — Сцевола всплеснул руками. — Пусть Прокрусту дадут двойное жалование. Приведя к Нам тебя, он прогнал тень из Нашей души и осчастливил Наши мысли!

— Твоя светлость уже подумала, о чём заговорит в Сенате?

— Мы предложим им альтернативу. От Архикратора нет вестей три года, а его племянница ещё не готова занять Аммолитовый трон, она не достигла ни совершеннолетия, ни мудрости. Политика Аквинтаров привела нас к череде распущенности и беззакония. Но для начала Мы исполним свою клятву.

— Ты всё же принял решение?