Читаем Дело Дантона. Сценическая хроника. онлайн бесплатно

Улица перед лавкой булочника. На углу яркий плакат. Утренние сумерки. Каменщик, мужчина за сорок, стоит у самого входа; Шпик, мужчина неопределенного возраста, прогуливается перед дверями без видимой цели.

ШПИК (безо всякой необходимости шепотом). Видали, гражданин… плакат?

КАМЕНЩИК (громко, с неохотой). Какой еще плакат?

ШПИК. А там, на углу… Снова в ночи налепили, черт их дери!

КАМЕНЩИК. И пусть себе… мало ли их понавешали с Нового года? Эка невидаль.

ШПИК. Но, гражданин, это ж они… Это Верховный Судья!

КАМЕНЩИК. Верховный Судья! Да вот уж неделя, как от Верховного Судьи только дымок остался. То-то они целовали друг дружку.

ШПИК. А он опять тут как тут! Смотри, гражданин: Верховный Судья тебе не абы кто! (Еще тише.) Вам вот заливают, что это-де не кто иной, как Паш…[1] Добрейший Паш! Молокосос Паш! А я вам говорю, пусть…

КАМЕНЩИК. Заткнешься ты уже со своим Верховным Судьей? Мне-то что за дело, Паш там или не Паш выставляется дураком набитым?

ШПИК. Да не сердитесь вы так с утра порань…

КАМЕНЩИК (догадавшись). Проваливай!

Шпик сдается. Отходит и начинает увиваться вокруг вновь прибывших: Мадлен, женщина лет тридцати, и Сюзон, девушка пятнадцати лет.

СЮЗОН (останавливается под плакатом). О-о, Мадлен! Иди-ка глянь! Опять плакат!

МАДЛЕН (становится за Каменщиком). Да это ж обычный…

СЮЗОН. Какой там обычный! В точности такой же, как прежде… (Взволнованно.) Слушай: «Граждане! Вот уже два года, как вы изнемогаете под властью Конвента, и с каждым месяцем вам все труднее добывать хлеб. Граждане! Не дайте себя провести! Помните: в лоне Конвента, на самом откосе незыблемой «Горы», притаились предатели: тигры, которые пожира…»

МАДЛЕН (резко.) Не читай ты этих бредней! Поди сюда, а то место твое займут.

Входят Блондин, Интеллектуал, Печатник – всем от тридцати до сорока лет. Борьба за место между Блондином и Сюзон. Девушке пришлось бы уступить, но благодаря Шпику место остается за ней.

ШПИК (в наполеоновской позе). Прошу прощения. Это место занимала дама. (Пропускает Сюзон, которая благодарит его рассеянным кивком.)

Одновременно.

БЛОНДИН. Что за?..

ШПИК. Для истинного санкюлота места, занятые дамами, неприкосновенны.

ПЕЧАТНИК. Ой… Что же тогда будет с нацией?

СЮЗОН (вполголоса). Мадлен, Мадлен, что-то будет!

МАДЛЕН (шепотом). Сюзон, можешь ты потише?[2]

ПЕЧАТНИК (равнодушно). Видали? Эбертисты опять норовят нам головы заморочить[3].

КАМЕНЩИК. Эти хлыщи из военных ведомств полагают, будто нам все еще мало мятежей, пальбы да гильотин!

БЛОНДИН. А все полоумный Венсан[4]: у сопляка в распоряжении армия, чтобы прокормить Париж, а ему вздумалось обратить армию против Конвента! Уж не возмечтал ли он и о короне…

Входят: Молодой Инвалид, Франт, Студент и Старый Часовщик.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ (несколько таинственно). Так вы, стало быть, думаете, что это Венсан подкапывается под Париж вот уже три месяца? Что это Венсан замахнулся не то что на правительство, но даже и на сам Великий Комитет?[5] Венсан?..

ФРАНТ. Ну а кто ж еще? Эбер, что ли? Ха, ха!

Смех.

БЛОНДИН. Или Паш?

Веселье усиливается.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ. Эбер и Паш – щенки, а Венсан – желторотый генералишко с птичьими мозгами.

Инвалид гневно хмурит брови.

Не такого полета должен быть тот, кто осмелится поднять руку на Комитет общественного спасения, – и это сегодня, когда Комитет этот в буквальном смысле несет на своих плечах всю страну и определяет политику всей Европы… Друзья мои, в Париже, а может статься, что и в целом свете, только один-единственный человек отважился бы на такое. И это не Венсан.

ШПИК. Единственный? Ты возбудил наше любопытство, гражданин…

Интеллектуал понимает, что это за человек, и в ужасе умолкает.

СЮЗОН (с жаром). Кто же это? Видать, этот кто-то и есть Верховный Судья, да? Кто он?

Напряженное молчание. Интеллектуал указывает глазами на Шпика.

ПЕЧАТНИК (задумчиво). Не все ли равно: Конвент заслуживает основательной чистки – пусть даже ценой мятежей. О, как далеко отошли мы от девяносто второго! Сегодняшнее правительство – сущая трясина коррупции и фальси…

Интеллектуал щиплет его, движимый любовью к ближнему. Весть о Шпике разносится при помощи знаков, в результате чего все замолкают. Чтобы отвлечь от себя внимание, Шпик приближается к Сюзон.

Одновременно.

БЛОНДИН (после гнетущей тишины). Но что там с этим хлебом? Три недели все было в полнейшем порядке, а теперь вдруг раз – и снова толпись в очередях день и ночь!

Входят через промежутки времени Пожилая дама, Домохозяйка, пять женщин и шестеро мужчин.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ (все еще бледный). Что ж, граждане, – война.

ПЕЧАТНИК. Это не война, а треклятые спекулянты! Что им полиция, что им гильотина – они бесстыжи, точно крысы.

БЛОНДИН. Они на этом здорово наживаются! Сначала на своей подлой торговле, а там Его Британская Светлость Питт платит им еще по стольку же за то, что они морят революцию голодом…

ЧАСОВЩИК. Как и тем, кто заражает Конвент, а в нас губит остатки веры…

СТУДЕНТ (тихо). Знаете, что мне думается? Этот внезапный голод неслучаен. Он умышленно вызван теми, кто хочет свергнуть правительство: с этой-то целью нас и морят голодом, будто зверье для арены!

Недоверие, возмущение, одобрение, все еще сдержанно и не спуская глаз с флиртующего Шпика.

ШПИК. Чего грустим, гражданка? Суженый, поди, на войне?

СЮЗОН. Оставьте меня, пожалуйста.

ШПИК. Не серчайте, барышня. Я ведь хочу вас утешить…

СЮЗОН (кричит). Пожалуйста, уходите!

МАДЛЕН. А ну убирайтесь!

ШПИК. Гражданка, я не с вами разговариваю, а с молодой барышней.

Потасовка.

КАМЕНЩИК (получив тычок локтем от Шпика, хватает того за воротник и встряхивает). Ах ты пес паршивый, ну-ка пошел отсюда!

Немедленное одобрение со стороны остальных

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ (возвращающемуся Шпику). Где ваше место?

ШПИК. Всюду. Улица принадлежит всем.

ПЕЧАТНИК. Тут не разрешается болтаться вне очереди.

ШПИК (пытаясь сохранить лицо). А не то что? Кто же мне запретит?

ПЕЧАТНИК. Я!

Одобрение.

ФРАНТ. И мы ужо позаботимся, чтобы порядок соблюдался.

Испуганный Шпик пытается протиснуться за Сюзон.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ. Ну уж нет! Надо было стоять тут с самого начала!

ПЕЧАТНИК (вытаскивает его за руку к нескрываемой радости Сюзон). Давай в самый хвост!

Шпик предпринимает еще несколько попыток, но тщетно, и в итоге встает в конец, где его едва видно; через некоторое время исчезает.

БЛОНДИН. Ну наконец-то! Однако мы все же чересчур беспечны!

Внезапно раздается колокольный звон. Наступает молчание.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ. Что это значит? В такой час…

МАДЛЕН (сдавленно вскрикивает). Бьют тревогу!

БЛОНДИН. Доброй ночи. У нас восстание.

Оцепеневших было людей охватывает все большее смятение.

СЮЗОН (с нажимом). Я так и знала – сегодня что-то случится!

ЖЕНЩИНА A (кричит). Живо, домой!

Замешательство. Никто не хочет оставлять своего места первым – тревога может оказаться ложной, и они лишатся хлеба. Crescendo accelerando molto[6].

МУЖЧИНА A. А как же хлеб?

ЖЕНЩИНА B. Будет новая резня! Как в сентябре!

ЖЕНЩИНА C. Теперь это банды Венсана! Будет еще хуже!

Крики сливаются в хаос.

КРИКИ. Скорей! – По домам! – Вернемся! – Ставни и ворота! – Бежим! – Резня!! – А хлеб?! – Нас растопчут! – Мне нужен хлеб! – С места не двинусь! – Пусть режут, мне нужен хлеб!!

Звон смолкает; от напряжения все затаили дыхание, потом вздохи облегчения и взрыв нервного веселья.

КАМЕНЩИК (женщинам в конце очереди). Идиотки!

Женщины весело переругиваются.

СЮЗОН (со вздохом). Жалко!

ИНВАЛИД. Это новая реквизиция колоколов. Отбирают, вот и пробуют. На сей раз, говорят, будут брать и с Нотр-Дама.

ДАМА. Реквизиции, рекрутчина, холод, голод – и наши сыновья гибнут сотнями что ни день. Неужели эта война никогда не кончится?

БЛОНДИН. А вы спросите Комитет спасения, отчего они не хотят заключать мир!

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ. Хороши бы мы были, если б заключили мир на условиях, продиктованных врагом!

СТУДЕНТ (запальчиво). По-вашему, Комитет ведет войну из спортивного интереса? Или за какой-то там клочок земли, как короли?!

ФРАНТ. Какая разница. Раньше революция была куда как веселее. А теперь стала скучной и унылой.

Печатник, Студент и Часовщик негромко негодуют.

ИНВАЛИД. И то правда! В девяносто втором повеселей было! Десятого августа… Хотите верьте, хотите нет, но того единственного часа на площади Каррузель, когда мне перебили лапу, я не променял бы и на сотню здоровых рук. Война на улицах – это… это сущий рай.

Смех и негодование.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ (дружелюбно). А за кого сражаться и за что – это уж вас не волнует, да?

ИНВАЛИД. Еще как волнует! Думаете, так уж весело драться из-под офицерского хлыста ради какой-нибудь семейной распри между королями, для которых мы товар подешевле лошадей? Ну уж нет, господин! Это совсем не то же самое, что по доброй воле строить и разрушать баррикады, сражаясь за Права Человека!

ЧАСОВЩИК. Права Человека! Четыре года назад это была вера, за которую всякий без раздумий отдавал жизнь и даже имущество. Меж тем четыре года минули, мы страдаем и сражаемся без продыху, но чего ни добьемся – все отбирают или разбазаривают наши представители. Правительство свободы! Вожди свободного народа! Человек, получивший власть, сей же час превращается в свинью, всегда и всюду, все равно, восседает он на троне или в Конв…

Поднявшийся было негодующий и боязливый ропот переходит в приглушенные возгласы и смолкает.

ГОЛОСА (все беспокойно озираются, ища Шпика). Он что, рехнулся?! – Пощадите! – Постыдились бы! – Одумайся, мил-человек! Головой ведь поплатишься!

ЧАСОВЩИК. Головой? Подумаешь, эка беда! Для человека, утратившего веру, смерть не так уж страшна!

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ. Утешься, гражданин: революция не свернула со своего пути. Но Прав Человека не завоюешь в шесть недель – после тысячелетнего-то рабства.

СТУДЕНТ (Часовщику). Ваше отчаяние – это ведь дезертирство, понимаете вы это? Мы боремся всего-то четыре года и будем бороться до самой смерти. Речь не о нас, о нет! Речь о свободе человеческого прогресса – может статься, только для наших правнуков!

Шпик появляется вновь.

ДОМОХОЗЯЙКА. Вам, молодой господин, легко говорить. Если б вам надобно было кормить семью, вы бы иначе рассуждали после эдаких-то четырех лет.

СТУДЕНТ (дружелюбно, указывая глазами на Шпика). Но вслух я бы рассуждать не стал, гражданка.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛ. А Конвентом следовало бы восхищаться, а не предъявлять к нему мелочные претензии. Что ж с того, если среди семисот депутатов найдется парочка тупиц и мерзавцев? Что они, например, такое рядом с одним Робеспьером?

Это имя производит эффект слабого электрического разряда.

ПЕЧАТНИК. Факт есть факт: стоит ему захворать, как революция замедляет свой бег и начинает спотыкаться.

СТУДЕНТ (пылко). Это человек исключительный. Лишь его разум способен охватить ситуацию целиком, притом под каждым углом зрения. К тому же он чист.

КАМЕНЩИК. Вот-вот. А вообще, кто умник, тот и вор…

ПЕЧАТНИК (шепотом). Как «Человек Десятого Августа»…[7]

Блондин негодует.

КАМЕНЩИК. …а зачастую еще и предатель. Покамест ему одному и можно взаправду доверять.

СТУДЕНТ. Он правит лучше, чем лучший из королей. Однако о диктатуре даже не помышляет!

БЛОНДИН (угрожающе). Пусть только попробует! Но он свое дело уже сделал, друзья мои.

СТУДЕНТ. Ты спятил?!

ИНВАЛИД. Да, так и есть! Вот и Шометт[8] говорит, что это человек конченый. И он совершенно прав!

БЛОНДИН. Революция давно завершена. Сейчас Республике необходимы мир и свобода, а он затягивает войну, затягивает террор, лишает народ сил и мужества…

ПЕЧАТНИК. Эге, да это выученик Дантоновой школы!

ИНВАЛИД. Тупица! Все ровно наоборот. Робеспьер годился, пока довольно было мягких средств. Но сегодня нужна энергия! Сегодня требуются средства радикальные, которых он боится, а не то контрреволюцией заразится вся страна, как уже заражен Конвент…

БЛОНДИН. Предпочитаю школу Дантона школе Эбера! Это вы, предатели, изводите нас голодом! Вот они, ваши радикальные средства!