Читаем Кусок онлайн бесплатно

Так не бывает? Да, не бывает. Все вранье и фантазии? Да, я все это выдумала для вас.

А может быть, где-то найдется настоящая такая история.

А может быть, это вам хочется, чтобы все осталось только выдумкой.

I

Лес

А лес светился. Было пасмурно, небо серело и скидывало на землю огромные и мягкие комья снега, постепенно пряча все под белое одеяло. Люди спешили, ругались, болели, выздоравливали и снова спешили, неустанно чихая и хрипло жалуясь на жизнь. А лес светился.

Потому что дети смешно высовывали языки и ловили на них снежинки. Потому что белки, перебирая мелкими лапками, сновали по кормушкам и деловито отыскивали что-нибудь съестное. Потому что теплый свет фонарей дарил всей округе неизбежное, совсем неясное счастье.

« Чего это я?» – странная, с ног до головы покрытая снегом фигура замерла точно по центру лесной дороги. Губы вдруг плотно сомкнулись, и взгляд мгновенно заволокло туманом. Девушка (фигура имела привычку считать, что она девушка) будто очнувшись от глубокого сна, огляделась кругом. «Надо же, лес!» – пробормотала она и попыталась снова улыбнуться. Не вышло.

Всего несколько минут назад девушка, сияя, шагала по зимнему лесу и смеялась над собственными ощущениями. Но память на то и память, чтобы не вовремя появляться и внезапно исчезать. Она плакала всю ночь, всё утро, слезы, было, уже захватили и день. Но в какой-то момент девушка встала, резко и грубо толкнула входную дверь и, не надев даже пальто, побежала. И почему-то в лес. А затем смех, заглушающий боль. Известный факт: клоуны, всегда веселые и смешливые на людях, зачастую оказываются самыми несчастными людьми. Но только смех, этот великий иллюзионист, может сказать вам: «Товарищ, вы, однако, нашлись!»

Отчего же вдруг теряться? Ну а как иначе можно забыть, что вы теперь остались одни. Потерялись – значит, спрятались сами, значит, и одиночество тоже выбрали вы. Сами. И как иначе поверить, что вам вовсе не больно и не страшно, что всё пустяки, да и только. У каждого человека, в зависимости от габаритов его страха, имеется маленькая комнатка, ну или хотя бы коробочка, где можно укрыться от любой неприятности. Вот и доказательство, что человек – животное: не исключено, что люди произошли от каких-нибудь особенно крупных, прожорливых и неудовлетворенных жизнью улиток. Вне пространства и времени, вне общества, вне собственной души – в этих коробочках люди долго и порой глупо создают маленькие мирки, становясь королями, императорами, великими учеными и поэтами, завоевателями, никогда не терпящими поражений. Однако этот мир, эти титулы и звания существуют вне всего, лишь в глубинах обиженного сознания. А на поверхности жизни… Светился лес.

II

Non est verum

Ее звали Варя. Однако, ни один человек в мире не рискнул бы сказать, что Варя, с которой он знаком, – настоящая. Что перед ним не призрак, не галлюцинация, не оживший образ готического романа и не смешливая простушка из российской глубинки. Ее было много и точно не было вовсе. Странная, резкая и жестокая маленькая девочка Варя была неприлично разной: асимметричность, даже оборванность скользила в прямом, но скрывающем все до последней капли взгляде. В будто бы приветливой, но через секунду злой и насмешливой улыбке. В широких, но в тоже время жадных жестах и выражениях. Она была соткана из миллиона лоскутков: затертых кусочков дешевого ситца и мягкой шелковой материи. И так казалось всякому, кроме… а впрочем, это теперь не имеет ровно никакого значения.

Итак, стоя посреди лесной дороги, плакала «кусочная» Варя.

Часто ли человек в семнадцать лет может остановиться на дороге, оторвать от себя шлейф из житейских обид, ссор и недомолвок и взлететь туда, где облака не требуют отчета о полете?

III

Зачем

«Вон!» Короткое слово на обрывке тетрадного листа, лежащего на сумке, набитой до того, что в двух местах лопнула застежка. Все бы ничего, но если это сумка с вашими вещами, стоящая перед дверью в ваш дом, вы непременно несколько удивились бы. Варя, до сих пор не проронившая ни слезы, уже полчаса сидела на кухне у Риты, смотрела огромными от неизвестной мысли глазами и повторяла: «Вон».

– Эй, подруга, сойти с ума еще не значит решить проблему! – начала было Рита, но даже бойкие отличницы-активистки порой надолго замолкают, взглянув в лицо ошеломленного болью друга.

– Данил… – почему-то прошептала Варя и вышла «вон», запнувшись о злополучную сумку.

– Я разложу диван. И вечером будут блины. – Рита снова осеклась. – Варь, ты только, только давай без глупостей. Мы будем ждать.

Очень полезно иногда смотреть на чью-то мечту. Даже если эта мечта – несколько веток и камней, сложенных в песочнице в причудливую горку. Смешно, Варе было смешно. Сидеть вот так, знать, что тебя выгнали из дома и ждать звонка не матери, а непонятного, кажется, совсем бесчувственного человека, которого к тому же вы любите. Вот так новости! Но на этот раз «бесчувственная чурбашка» всего через пару часов изъявила настойчивое желание встретиться и поговорить.

– Рассказывай, – только приказала чурбашка. А затем шел дождь. Из тех ливней, что словно стараются смыть сегодняшний день, превратить его в лужицу на асфальте, а на утро высушить солнцем и забыть о существовании такого-то числа такого-то года.

«Спасибо», – и Варя уснула, задумчиво глядя на чернеющую в углу чужой комнаты сумку.

***

Неделя, две, третья пошла. Ночь, улица, холод и дождь, больницы и «вписки», и снова холод и дождь. Все смешалось в каком-то неотвратимо грязном котле: октябрь гнал, догонял, вонзал в спину новый нож и на время отставал. Чтобы наточить новый.

«Рак. IV стадия». Эти слова грозным эхом звенели в Вариной голове. Она даже не старалась плакать.

– Ээ, мне нужно сообщить, это все не так страшно, как покажется на первый взгляд. – Человек в идеально белом халате вдруг обернулся, понизил голос и пробормотал: «Кого я обманываю, зачем?!» Затем снова:

– Это успешно лечат в последнее время, только не волнуйтесь! – Но тут мужчина снова отвернулся, обежал взглядом иконы на стенах и прошептал: «Зачем, зачем я это говорю! Это не лечат. Так поздно!»

В кабинете сидело всего два человека, и Варя невольно отодвигалась к выходу.

– Сколько?

– Год. Ну может еще пару месяцев. Если, конечно, поможет…

– А если я не хочу год? Зачем?

– Девочка моя, успокойтесь! Ведь бывают и чудеса.

«Чудеса». В голове снова мелькнуло: «Данил. Но разве я могу сейчас думать о нем?» И тут снова едва слышные слова мужчины, обращенные кому-то третьему: «Ну кому, кому и зачем я вру?»

– Да замолчите вы наконец?! Замолчите! – Варя взорвалась. – Вы псих, псих, вы врете, это вовсе не я больна – вы!

Хлопнула дверь. Варе хотелось исчезнуть, раствориться, пропасть куда угодно, только не знать ничего. Она тихо сползла по стене, взгляд снова заволокло туманом. «Кажется, – подумалось ей, – я привыкаю плакать. Написать, рассказать! Да разве поверят? Если только он…»

– Ты чего? – тонкий голосок прорвался сквозь туман. Яркие голубые глаза, смешной нос кнопочкой, болезненно синего цвета кожа. И что-то красное пихали девушке в ладонь. – Возьми, она поможет. Если больно кажется сейчас, ты не верь. Ты чего?

И чья-то маленькая ладонь прижалась к Вариной щеке. Она улыбнулась, а мальчик, лет пяти всего, стоял и улыбался в ответ, совершенно искренне желая помочь и протягивая небольшой красный грузовичок:

– Ты возьми.

Но Варя спешила к выходу из этого страшного, сигналящего о будущей неизвестной силы боли царства.

IV

Cura

«Танцы». Новое слово затопило сознание девушки. Приходилось молчать, скрывать, казаться такой же улыбчивой и дерзко-смешной. Но это волей-неволей отвлекало, погружало в мир ярких костюмов, визга, смеха, движения.

– Яковлева, солистка Большого театра, куда ты прешь?! Я тяжелую артиллерию не вызывала еще! – Громкий голос руководительницы ансамбля бойко разрушал любой туман.

– Варь, Варь, сядь, это же не наш танец!

Девушка только смущенно засмеялась:

– А может у меня все танцы – наши. – И спустя секунду она уже заговорщически шептала:

– Насть, он вчера со мной дошел до дома снова. А я его совершенно случайно встретила!

– Молодец, только неудивительно! Ты все лето ему на мозги капала: «Пойдем гулять, пойдем гулять!» У него просто в подсознание въелось, что ему необходимо с тобой гулять! – И симпатичная девушка лет пятнадцати ехидно улыбнулась, сверкая глазами.

– Да ну тебя! – Но вышло как-то совсем не обиженно – против правды не пойдешь.

– Нет, ну а что?! Сначала ты месяц трещишь мне про Антона, но тот хоть сам тебе писал. Потом ты счастливо про него забываешь, но тут оказалось, что с Сережей ты столько знакома и он такой замечательный. Еще Питер этот! И я слушала новые приключения. А тут свалился на голову этот мальчик с пушистой челкой и непонятными словами, и ты уже год, год, не оставляешь меня в покое! Он либо в тебя влюбится, либо застрелит.

Теперь уже хохотала Варя:

– Что ж я, виновата что ли?

– А кто? Ты со всеми парнями так разговариваешь, будто каждый из них самый лучший, добрый и смешной. За тобой полгорода носится, а ты все цепляешься за этого Данила. Тебе вон Леша, сам Леша встречаться предлагал, а ты его не просто отшила – советуешься с ним по поводу того, ради кого отшила! И ведь он помогает, как надо было человека задурить!

– Насть, ну чего ты, в самом деле? Это вообще все… глупости! Я может еще вообще… – Варя запнулась на полуслове, вспомнив вчерашнее утро и «год». – Может, я вообще в монастырь уйду!

– Ты-то? Вот смеху!

Но танцы кончились, Настя ушла домой, а Варя снова бродила по улицам своего маленького города. Это был один из тех городков, где каждый второй в лицо знает первого и третьего, а четвертый вообще его родственник. Где тайга в пяти минутах ходьбы от твоего дома, но если шагать в другую сторону – непременно наткнешься на завод государственной важности. В подобных местах так редко случается что-нибудь невероятное, что каждая мало-мальски интересная история становится достоянием всего города.

***

Полюбив однажды человека, а не собственные о нем представления, очень редко случается людям успокоиться и позволить душе заплыть жиром бездействия. А Варя чувствовала, что вот-вот загниет, и изо всех сил стремилась к своему чувству. И чем было, больнее, страшнее, тем ярче выходило: «Я тебя люблю». Тем острее ощущалась необходимость близости одного единственного человека.

«Домой», – мелькнуло у Вари. Но дома стоял гроб. Настоящий, покрытый черным блестящим лаком, но все еще хранящий теплый запах древесины. Подарок матери.

Однако чем глубже проваливалась в своем сознании Варя, тем яснее она видела рядом чью-то руку, чьё-то слово и странную улыбку.

***

Ходить на танцы с трубкой в желудке – малоприятное занятие. Но и сдаваться сейчас – глупо и грязно. Великое искусство танца сменил… театр.

Нет, Варе не довелось играть на сцене, она была светом. Как бы пошло и громко это не звучало, правда была именно такой. Передвигая рычажки большого пульта, девушка могла вывести луч на самого незаметного актера и сделать его ярким и сияющим, могла заставить лица на сцене блестеть от счастья или тускнеть в печали и горечи. Говоря о театре, очень часто вспоминают артистов, режиссеров, а осветители, художники и звукооператоры исчезают вместе с закрытием последней странички программки. Но Варю помнили.

«Театр – боль». Именно так вспоминались затем девушке чудесные, но в то же время жуткие недели ноября.

Она была везде: освещала спектакли, подшивала костюмы и тяжелые шторы, писала программки, а днями рисовала режиссеру все новые и новые картинки сцены. Капельницы и бег, стремительная спешка в театр, в этот нелепый коллектив, где все друг друга презирали, но любили чисто и до последней капли. Варю разрывало. Было общее дело и было здоровье, были люди и больничные стены. Остались люди. Остался человек.

Да. Самый нежный и мягкий луч проектора был подписан на пульте именем. Об этом знали все, но ни один не сказал ни слова. Ждали.

И дождались. Спектакли полетели один за другим, громко споря, и тихо уходя в глубины памяти.

Первый из них закончился холодной лестницей и удивлением друзей.

–Варь, пошли. Холодно!

– Варя, ты что? Скорую!

На плечи опустилась куртка, кто-то сунул в руки стакан воды. Леша, тот самый Леша, настойчиво пытался пересадить ее на диван. Но все ушли, и только темная фигура осталась стоять и неподвижным взглядом следить за дрожью Вариных рук.

Дальше – тише. Она не могла сказать ни слова от боли, но Леша сжимал ее ладонь, а затем все весело смеялись, курили, поедали торт и вместе гуляли с Лериной собакой.

Но утром этой субботы пришлось кричать. Варвара, поддаваясь власти своего имени, ругалась, плакала, била бутылки с физраствором, а после сжималась от ужаса, чувствуя на щеке ладошку маленького владельца красной машинки.

– Три дня.

– Что? Год. И не меньше!

– Три дня! Ваше сердце не выдержит, метастазирование на удивление быстро протекает. – Человек в белом халате вновь отвернулся и зашептал:»Ну что ж я ей доказываю, мертвец, живой труп, решенное дело!»

– Хватит! – Варя вскочила со стула и смахнула со стола пару медицинских карт, послышался грохот. Но в эту же секунду она увидела четкий в своей обреченности снимок томографии. Всё светилось. Вся Варя светилась изнутри. И злость исчезла.

– Разве совсем ничего нельзя сделать?

–Ну, если бы ты согласилась лечь в стационар, сделать «химию». Или попробовать что-то еще. Если бы ты осталась здесь… ну? – Доктор заметно нервничал.

– Нет. – Девушка дрожала, но молча вышла из кабинета.

Спектакль.

Ночь.

Ох ж эти воскресенья!

–Варя, стой, кальян задохнется!

– Эй, зачем вы стряхнули пепел в мой чай?

– Петя. Хватит пить! Вам же влетит!

Шумная компания, фотки, море дыма и едва уловимый аромат рома. Ведь все так чудесно?

–Дань, Дань. Я не вижу. А если я совсем перестану видеть? Даня.

– Значит, ты будешь видеть другое. Иначе, зачем ты родилась?

А Варя все сжимала руку и задумчиво пыталась выбраться из темноты. Еще во время стремительных сборов в кальянную Леша и Кристина грели ее в своих объятиях, упрашивали поехать с ними. Это была семья. Такая семья, где Варя могла быть уверена, что не останется одна.

«Снег, – думалось Варе на следующий день, когда она сидела на подоконнике школьного туалета. Пришлось рассказать всё и всем. Странно: девушка боялась не исчезнуть – подвести ребят и режиссера. – Снег. Отчего же он больше не тает? Отчего холодно?» Варвара оглянулась и увидела, что она не одна. Девушка, что смотрела на нее теперь, была бледна и чем-то напоминала фигуру из белого мрамора, но глаза лихорадочно блестели, будто в их глубине разводили большой костер средневековые инквизиторы, и люди уже сгорали живьем. Кто это? Но это было всего лишь зеркало.