Читаем Белое внутри черного, черное внутри белого. Главы из книги онлайн бесплатно

В этой книге нет почти ничего, что не соответствовало бы действительности. Как пишет автор, Лена Дин-Мин (Син-Лин — данное ей при рождении китайское имя): «…большинство имен, мест, дат, событий, а также сами факты не изменены. Но автор не ручается, что его память является зеркалом, которое на сто процентов точно отображает все прошедшие конкретные события. <…> Однако за главные события автор ручается: они описаны так, как происходили». А событий в жизни самой Лены и ее близких было много, чересчур много, — поразительных, страшных, которые, возможно, покажутся невероятными многим нашим современникам, хотя реально выпали на долю огромного числа людей, попавших под каток политической машины в СССР и Китае в 30–60-е годы XX века.

Лене довелось появиться на свет в 1937 году в СССР. Родители ее, китайские коммунисты, в 30-е годы учились в Москве; отца в 1938-м арестовали как японского шпиона (скорее всего, потому что отказался стать осведомителем ГПУ), и он 17 лет провел в советских лагерях, мать отослали обратно в Китай, где она активно включилась в политическую жизнь и занимала важные партийные посты, пока не стала одной из жертв культурной революции; Лена, которой не было и года, осталась в Союзе…

В 1950 году ее вместе с другими китайскими детьми схожей судьбы — воспитанниками Интернационального детского дома, никогда не видевшими своей настоящей родины, не знающими родного языка, считающими себя «советскими интернационалистами», — отправляют в Китай. Там мыслящая девочка старается разобраться в новой действительности, примирить прежние представления обо всем на свете с новой правдой, учится существовать в новом отечестве, надев (по примеру многих вокруг) защитную маску. «Наивная, доверчивая, открытая и беззаботная полурусская-полукитаянка Лена Дин-Мин исчезла, появилась ко всему равнодушная, скрытная, фальшивая китаянка Су Линьин. <…> Партия была ею довольна, мать тоже, а также друг Чжен. Только полурусская девочка Лена продолжала ругать китаянку Су Линьин», — пишет о себе Лена. Так она пережила страшные 50–60-е годы, еще раз, теперь уже навсегда, потеряла мать, пострадала сама; пережитое, судьбы родителей и друзей в конце концов помогли ей разобраться в том, что происходило и происходит в двух ее отечествах.

В 1974-м, в начале китайской оттепели, Лена стала писать, по-русски и по-китайски, воспоминания о своей несчастной матери, во имя великой коммунистической идеи предавшей любимого мужа, смирившейся с потерей детей (в СССР у нее были еще две дочери, одну отобрали в роддоме, вторая умерла пяти месяцев от роду). Эти воспоминания и стали основой первой части («История одной не-семьи») будущей книги. Вторая часть, «История репрессий китайских революционеров в сталинском ГУЛАГе» (документы и публикации), — итог работы Лены Дин-Мин в США, где она живет с 1987 года. Приведем еще одну цитату, завершающую первую часть, но имеющую прямое отношение ко второй: «Лично мне жалко их [интердомовцев] репрессированных отцов и матерей, которые после смерти не только не удостоились признания своих самых близких людей, но и даже своих родных детей. Ну а я как дочь одного из жертв сталинского террора, пожелаю всем этим униженным, оскорбленным и забытым отцам и матерям: пусть земля вам будет пухом!»

С первых же строк читатель увидит, что автор не владеет русским языком в совершенстве. Мы не сочли возможным править стиль этой книги.

Вначале 60-х китайской стороне нужен был козел отпущения, чтобы переключить внимание голодающего народа с внутренних проблем на внешние. Таким козлом отпущения стал Советский Союз. Советская сторона поддалась на удочку китайской стороны и отозвала в этом же году за очень короткий срок всех своих специалистов. А их были тысячи, и работали они в ключевых отраслях китайской промышленности, а также в области искусства и культуры. Воспользовавшись этим поступком советского правительства, китайское руководство разожгло пыл патриотизма-национализма китайского народа. Все ненастья и беды, с которыми столкнулся в этот период Китай, были свалены на врага номер один — СССР.

После этого все партийные организации по указанию Центрального комитета потребовали от своих членов и рядовых сотрудников письменного отчета о всех бывших и настоящих связях с Советским Союзом. Для меня эта задача была очень легкой, так как Интердом был единственным местом, где я прожила десять лет, остальные места я просто не могла помнить. Однако было страшно смотреть на мою мать и наших старших ребят, которые сидели за бумагами по несколько дней. Я подумала: «Опять началось».

Мать пыталась запретить мне ходить на сборы наших ребят, говорила, что они на меня плохо влияют. Я ей ответила: «Подумай, куда я от них убегу, когда я должна общаться с ними по работе? И к тому же ведь на эти сборы ходят и дети Мао Цзэдуна, Чжу Дэ, Лю Шаочи и других вождей. Чего ты боишься?» Мать махнула на меня рукой.

В 1962 году начали исчезать некоторые старые коммунисты, которые были тесно связаны с Советским Союзом и с работой нашей группы[2]. Исчезла Лу Цзиньжу, специалист по русским переводам на Центральном радиовещании, она считалась одной из первых читательниц наших переводов; исчез из ссылки и Ши Чже, который долгое время был переводчиком Мао Цзэдуна и первым директором Бюро переводов при ЦК КПК, но потом провинился и был сослан в провинцию Цинхай. В нашей группе пошли слухи, что их арестовали как советских шпионов.

В начале 1963 года не стали приходить на наши сборы в дом Эми Сяо, отца двоих наших мальчиков, некоторые девочки из Чжуннаньхая. Однажды Ира[3] мне сказала, что отец предупредил ее, что Эми Сяо и его жена Ева находятся под негласным политическим контролем, поэтому нужно избегать общения с их семьей[4]. Женя Чувень сообщила мне то же самое, предупредил ее дядя Кан-Шен. Ни Ира, ни Женя к совету не прислушались и пришли на встречу Первого мая 1963 года. Это была наша последняя встреча перед «культурной революцией». У меня на душе было тяжело, так как атмосфера недобрых предчувствий сгущалась. Мой класс был почти в полном составе: Ведя, Толик, Ира, Роза и я, отсутствовала только Чао-Чао[5].

Мы также сфотографировались вместе с Эми Сяо и его супругой Евой. Потом мы все поплатились за это, так как вскоре Эми Сяо и Ева были арестованы. Эти карточки фигурировали в моем деле в качестве вещественного доказательства.

У нас в гостинице политическая атмосфера тоже постепенно сгущалась: из временной организации нас официально перевели в Бюро переводов при ЦК КПК, где создали новый отдел по переводам произведений Мао Цзэдуна, хотя мы до поры до времени оставались жить в гостинице. Бюро переводов прислало к нам специального партийного работника, у которого была только одна забота — контролировать мысли сотрудников.

Из русской группы ушел почти весь костяк — Фи-фи вернулась в свое учреждение, Маяна перевели работать в Военный комитет по переводам произведений Мао Цзэдуна, Лили вернулась на Центральное радиовещание, куда она несколько лет назад перешла из Народного университета. В гостинице стало пахнуть порохом, которого я вдоволь нанюхалась в Народном университете.

Но судьба все-таки пожалела меня и увела из этой атмосферы — я в третий раз попала в деревню, на целых восемь месяцев. Помню, два больших события провожали нас в новый «поход»: 15 октября 1964 года Хрущева сняли с поста Генерального секретаря ЦК КПСС, а 16 октября была взорвана первая атомная бомба Китая в районе Синьцзяна, как будто был поднят в небо самый большой фейерверк в честь поражения Хрущева. Да, Хрущев сделал много полезного в деле разоблачения преступлений Сталина, но его неотесанный характер сыграл злую шутку в советско-китайских отношениях. Именно 16 октября большая группа сотрудников Бюро переводов выехала в уезд Тунсянь, пригород Пекина. Задача — руководить в деревне так называемым политическим движением «четыре чистки».

Руководителем «рабочего отряда», членом которого я стала, был заместитель секретаря партийного комитета уезда Чанпин Чень Ситун, будущий член Политбюро ЦК КПК и мэр Пекина в 80-х годах, который закончил свою карьеру весьма плачевно — его в 90-х годах арестовали и осудили за коррупцию на долгий срок тюремного заключения. Кое-кто поговаривал, что он ни в чем не виновен, а посадила его так называемая шанхайская группа, которой нужно было во что бы то ни стало протиснуться в высшую власть. Я в это время уже была в Америке, в китайских делах совсем не разбиралась, только поняла, что дело опять касается борьбы за власть. В мое время Чень Ситун был моложавым, веселым, общительным и оптимистически настроенным прагматиком. Различные партийные ограничения он не очень соблюдал и не требовал этого от своих подчиненных. Но само движение зашло вскоре в тупик, потому что простые крестьяне оказались умнее партийных работников. Когда началась атака против так называемых классовых врагов в деревне, крестьяне попросту все поголовно во всех приписываемых грехах сознались и понесли свое будто бы награбленное имущество в место расположения непрошеных гостей. Как они говорили: «Пнули мяч в сторону пришельцев». Простые крестьяне были так хорошо научены нескончаемыми политическими движениями, что были готовы в любое время сознаться в любых грехах, только бы их оставили в покое. В конце концов, они нашей рабочей группе так заморочили головы, что мы совершенно не могли разобраться, кто прав, кто виноват. Чтобы благополучно уйти из деревни, Чень Ситун распорядился вернуть все имущество крестьянам обратно и объявить движение законченным. В сентябре 1965 года мы вернулись «победителями» в Пекин.

В конце 1965 года все группы нашей временной организации стали готовиться к переезду в город на новое место работы, где во дворе Бюро переводов специально для нашего отдела было построено восьмиэтажное здание. Вот здесь и начался кошмар «Великой пролетарской культурной революции».

Перед началом этого всекитайского бедствия произошла последняя встреча моих родителей. Сам Бог захотел, чтобы они встретились.

Дело в том, что мать и ее семья должны были уехать из Пекина на юг Китая в Чанша — столицу провинции Хунань. Как ни старалась моя мать уберечь свою незапятнанную репутацию, беда пришла к ней с совсем неожиданной стороны — от ее мужа Су Мина. Он опять провинился. На этот раз он изнасиловал молодую секретаршу, которая после окончания Педагогического института была направлена на работу в учреждение, где он работал заместителем директора. Его опять стали проверять, он притворился больным и совсем ушел с работы. Организационный отдел ЦК КПК и Министерство металлургии КНР решили отправить его подальше от Пекина, чтобы не портить репутацию партийной организации. Но что делать с моей матерью? Она не только ни в чем не провинилась, а, наоборот, имела большие заслуги перед социалистическим строительством Китая, продолжала быть народным депутатом Всекитайского собрания, три созыва подряд, а также была общепризнанным партийным представителем на всех сессиях КПК. Она также часто публично выступала от имени национального меньшинства — маньчжуров. Но оставлять ее в Пекине одну без мужа не полагалось. Орготдел отправил мою мать на годичные курсы Высшей партийной школы.

После окончания учебы ее несколько раз вызывали на беседы в Орготдел. Наконец, она решила ехать всей семьей в Чанша. Официально она оставалась на работе в Министерстве металлургии, так как была назначена секретарем партийной организации Центрально-Южного горного института, который был непосредственно подчинен Министерству. Но Су Мина, чтобы от него окончательно избавиться, назначили проректором Института китайской медицины провинции Хунань. Их дети должны были уехать вместе с ними. Это был вынужденный переезд, поэтому в маминой семье в течение нескольких месяцев нагнеталась напряженная атмосфера.

Наступил Праздник Весны 1966 года. Уже несколько лет подряд у меня с отцом почти все встречи происходили во второй день этого праздника, раз в год. Никто ни о чем конкретно не договаривался, но отец знал, что я буду приходить именно в это время, знала об этом и моя мать. Каким-то образом отец ухитрялся оставаться в этот день в квартире один — Октябрина с детьми уходила на различные празднества, которых было множество в эти дни. Все эти годы я лично с ними ни разу не встречалась. Дети даже не знали (или не помнили) о моем существовании. Бабушка к этому времени жила со своим сыном Октябрем, который после окончания института в Москве вернулся в Китай, женился и уже успел обзавестись детьми.

Каждый год в этот день мою мать как будто подменивали. Она не могла спокойно сидеть на одном месте, забирала моего малыша и спешила меня выпроводить. Успокаивалась только после моего рассказа о том, что нового я узнала об отце. И в беседе с отцом постоянно звучали вопросы о моей матери.