Читаем Деникин. Единая и неделимая онлайн бесплатно

Хмурое утро 14 марта (все даты в книге приводятся по принятому в Белой России юлианскому календарю. — прим. автора)1920 года стегануло Новороссийск резким порывистым ветром с моря. Промозглым, с мокрецой. Боялись, что затянет сокрушительная бора, которая дует здесь с ноября до конца марта, и парализует работу всех 40 причалов порта. Но засвистел не коварный норд-ост из-за Маркотхского горного кряжа, а устойчивый зюйд-вест из Анатолии, где уже вовсю бушевала весна. Из-за густо присыпанного цементным мергелем перевала же ожидали не ветра — настоящего урагана, смахнувшего в море гордость Белой России Добровольческую армию. Из-за хребта в город неуверенно и робко втягивались части красной 16-й Симбирской имени Василия Киквидзе стрелковой дивизии полтавского сельского учителя Самуила Медведовского. Красные боялись засады и отчаянного противоборства белых напоследок. Палили из винтарей просто по пустым окнам домов и по бродячим кобелям на вымерших улицах. Разгоняли собственный страх. «Зеленые» даже не решались перемахнуть кряж — разоружали и добивали разрозненные остатки уже не сопротивлявшихся белогвардейцев на горных тропах.

Но еще накануне кое-как державшие фронт 1-я, 6-я и 8-я дивизии Добрармии уже думали не о сопротивлении, а только о том, как бы унести ноги. Арьергард почти не надеялся успеть на пароходы для эвакуации — хотя бы просто оторваться от наседавших красных и «зеленых» и уйти на Геленджик и Туапсе, а там в Грузию. Последний бронепоезд «Атаман Самсонов» был загнан в тупик, его экипаж, всхлипывая, старательно выводил из строя орудия и пулеметы. Три огромных английских танка, сердито урча, сползли по наклонной отмели в море. Танкисты загоняли их на максимальную глубину, пока зеленая волна не загасила свечи в двигателях.

Бесновались сбившиеся в табуны брошенные донцами и кубанцами тысячи лошадей. Разрешалось брать с собой на суда только седла, мест не хватало даже для двуногих овшивевших тифозных животных. Сердобольные казаки, рыдая, здесь же пристреливали лошадей и спешили на пароходы, не в силах смотреть на агонию своих верных четвероногих однополчан. Кто-то, жалея коней, стрелялся сам, корчась в предсмертных судорогах в цементной пыли. Казаков сажали на суда по остаточному принципу — в первую очередь грузили «цветные» офицерские полки, которые не собирались складывать оружие и в Крыму. Кубанцев, фактически бросивших фронт, всех без исключения зачислили в «самостийники» и попросту безжалостно сбрасывали с борта в море. Генерал-лейтенант Сергей Улагай едва добился выделения для них парохода «Россия».

Донцов, не разбираясь, тоже посчитали «предателями» и отгоняли прикладами от судов. «Самостийник, мать твою, воевать не хотел, пшел вон! Щас красные одарят тебя свободной Кубанью».

Командующий Донской армией генерал-лейтенант Владимир Сидорин еле выбил несколько пароходов для казаков, на которые сумели втиснуть лишь крохотную часть от почти стотысячного потока станичников, их жен и детей, уже познавших счастье большевистского «расказачивания». Английские миноносцы смогли взять на борт еще немного с условием — никакого оружия (суда ведь королевского флота) и минимум личных вещей, никаких гражданских лиц, только военных. Англичане придирчиво вглядывались в лица, выискивая тифозных и безжалостно отсекая откровенно больных и просто подозрительных.

Штаб армии и атамана Африкана Богаевского едва разместили на вспомогательном крейсере «Цесаревич Георгий». Пристани «Стандарт», «Эстакадная» (оба яруса), РОПИТ были наглухо закупорены осатаневшими донцами. Только что они потеряли Дон, теперь понимали, что теряют надежду. Сил не оставалось даже на причитания, только на отчаяние.

Калмыков не взяли вообще. Они обнимали верблюдов, жались друг к другу семьями и воем выли, не понимая, как теперь жить, если всегда была степь, а теперь кругом одна вода и смерть. Верблюды им очевидно сочувствовали, но взирали на происходящее из-за длиннющих ресниц по-восточному индифферентно.

В порту за колючей проволокой с ума сходила оставленная на произвол судьбы толпа беженцев, гражданских лиц и бросивших оружие военных (без оружия не брали на суда — приказ главнокомандующего). Даже те, кто имел право на эвакуацию, просто не смогли пробиться к соленому морю через море людское. Из-за небывалого наплыва беженцев город-порт был попросту парализован и стал неуправляем. Сыпной тиф и испанка косили всех. На раненых никто вообще не обращал внимания. В теплушке санитарного поезда от тифа и холода скончался забытый всеми командир 2-го офицерского Дроздовского полка полковник Владимир Румель. Когда на него случайно наткнулись мародеры, крысы уже успели объесть обе его щеки. Здесь же от сыпняка умер и знаменитый думский депутат, основатель черносотенного «Союза русского народа» неистовый Владимир Пуришкевич, один из убийц Григория Распутина.

Люди орали, рвали узлы с нехитрым скарбом, пили из бутылей самогон и дорогущее шампанское, били пустые склянки тут же о причал. Всклокоченный скрипач жалобно водил смычком по струнам, разрывая душу похлеще орудийных залпов. Бились в истерике дети, причитали женщины, кто-то кого-то лупил смертным боем, с кого-то снимали шубу, из взломанного пакгауза растаскивали ящики с союзническими консервами, ящики с вином, раскурочивали цистерны со спиртом, вагоны с мануфактурой, разводили костры и здесь же поглощали съестную добычу, сновали пронырливые карманники — никто ни на кого уже не обращал внимания. Всю эту апокалипсическую картину покрывало смрадным дымом от горящих огромных нефтяных цистерн. Пламя перекидывалось на склады, один из крупнейших в Европе элеваторов. Анатолийский ветер этому способствовал. Ариадна Тыркова, как ее называли — «единственный мужчина» в ЦК партии кадетов, оставила такую запись в дневнике: «Как описать Новороссийск? Кадеты… беженцы, вши, больницы… Норд-ост. Люди перестали мыться. Нет белья. Спят на столах. Болтаются подошвы… Столкнуло всех на край бездны… Власть развалилась. Никто даже не знает, кто теперь начальство, где оно и как его зовут».

«За бортом» остались вся техника, все телеги, все лошади, вся артиллерия, подавляющее большинство раненых. Согласно докладу командующего Кавказским фронтом Михаила Тухачевского предсовнаркома Владимиру Ленину от 27 марта 1920 года в руки красным попали свыше 330 орудий, 500 пулеметов, более 200 тысяч винтовок, 240 паровозов, 6 бронепоездов, большие запасы нефти и бензина. В плен взято около 12 тысяч офицеров и 100 тысяч солдат.

В Крым попали чуть более 30 тысяч добровольцев, кубанцев и донцов. Пятая часть тех, кто шел в поход на Белокаменную.

Суда отваливали от причалов один за другим. Английская эскадра вице-адмирала Мичела Калм-Сеймура прикрывала эвакуацию. Линкор «Император Индии», крейсер «Калипсо» и французский крейсер «Вальдек Руссо» из-за молов непрерывно палили по северной дороге на Новороссийск, пытаясь сдержать входящие красные войска.

В Цемесской бухте плавно крейсировал только русский эсминец «Капитан Сакен». Последний из военных кораблей. Его командир капитан 2-го ранга Алексей Остолопов увлеченно рассказывал начальнику штаба главнокомандующего генерал-лейтенанту Ивану Романовскому о происхождении названия эсминца.

— Представляете, Ваше Превосходительство, 40-весельная дубель-шлюпка № 2 кавторанга Рейнгольда Сакена, ха-ха, мы в одном чине, да и возраста Христа был немец-перец-колбаса-кислая капуста немногим младше меня. 20 мая 1788 года вблизи устья Буга неподалеку от Кинбурнской косы нарвался на эскадру турецких галер капудан-паши Эски-Гуссейна при 30 вымпелах. Это с его то восемью пушчонками. Дубелю бы ноги уносить при таком раскладе, да четыре галеры подрезали Сакену нос и пошли на абордаж. Кавторанг решил Андреевский флаг перед турком не спускать, как Петр Великий велел, отправил в лодку десятерых своих матросов, рассыпал порох по палубе, и как только турки кинулись на палубу, сунул свечку в крюйт-камеру — четыре галеры с дубелем в щепки.

Генерал вполуха слушал болтовню своего старого знакомого по Ледяному походу. При последних словах вскинул на капитана тревожный взгляд:

— А вы, Алексей Алексеевич, могли бы так — в щепки, чтобы не сдаваться?

Тот нервно закурил и облокотился на фальшборт:

— Время сейчас другое. Адмирал Рожественский при Цусиме флаг спустил. Да и там, — он показал на воющую толпу военных и гражданских в порту, — самоубийц вроде бы уже не осталось…

— А вы знаете, — вдруг добавил он, — Остолоповы ведь свой род ведут от самого Емельки Пугачева…

Романовский лишь горестно пожал плечами. Его увозит от бунтарей-разрушителей потомок бунтаря-кровопийцы. Как же в истории все переплетено.

Эсминец проходил мимо северного мола. На молу стоял офицер и что-то кричал проплывающим мимо, отчаянно махая руками. Потом плюнул, рванул с себя шинель, кинулся в ледяную воду и погреб саженками к эсминцу. Остолопов кинулся к вахтенному офицеру. Срочно скомандовали «стоп-машина», спустили шлюпку, подняли синего до обморока пловца на борт. Тот слова не мог вымолвить, зубами стучал, заглушая двигатели эсминца. Да и что спрашивать, все было и так понятно. Остолопов приказал дать спирту и унести в трюм розовеющего страдальца.

«Капитан Сакен» вышел из Цемесской бухты. В открытом море качалась на волнах брошенная огромная баржа, битком набитая коченеющими на свежем ветру людьми. Какой-то пароход ее, видимо, не вытянул машинами и обрубил швартовы, чтоб самому не запороть машины. На что они рассчитывали?

Эсминец взял баржу на буксир и отвел к «Императору Индии». Англичане с удивлением приняли швартовы, такого подарка от экстравагантных русских они не ожидали. Боевой дредноут, швыряющий шестидюймовыми «чемоданами» по наступающим красным, в качестве тяглового битюга — флот Его Величества такого реприманда еще никто не подносил. Однако вице-адмирал Калм-Сеймур был настоящий моряк, без предрассудков. Он и так загрузил на свои суда людей больше, чем мог себе позволить разумный флотоводец. Полноте, сейчас не до сантиментов Гранд Флита.

Вдруг Романовский отметил, что какой-то русский эсминец нарушил кильватерный строй и срочно возвращается в бухту. Сблизились. Эсминец «Пылкий» кавторанга Александра Кублицкого. В рупор прокричал, что находящийся на эсминце командир «цветного» 1-го армейского корпуса генерал-лейтенант Александр Кутепов узнал, что в Новороссийске остался 3-й Дроздовский полк, прикрывавший эвакуацию (первые два полка дивизии «дроздов» с гробами генерала Михаила Дроздовского и полковника Вячеслава Туцевича, чтоб не оставлять своих кумиров на поругание красным, уже эвакуировались на транспорте «Екатеринодар». С ними и запасной батальон, состоявший сплошь из пленных красноармейцев, пожелавших служить Белому делу). Начдив полковник Антон Туркул на шлюпке примчался к Кутепову на «Пылкий» и умолял его забрать офицерский 3-й полк.

«Дрозды» только что оторвались от красных и, сохраняя строй, подошли в опустевший порт. «Цветным» офицерам на пощаду от красных рассчитывать не приходилось. Кутепов сунул наган в нос кавторангу: «Разворачивай корыто!».

«Пылкий» на всех парах ворвался в бухту и с ходу начал палить из своих 102-мм орудий, поставив заградительный огонь перед наседавшими симбирскими стрелками. В канонаду включились пулеметы «дроздов». Успели. Несколько сотен офицеров в малиновых погонах с черно-белым кантом попрыгали на низкий борт эсминца даже без швартовых, погрузив его в воду по самые борта (часть потом забрал крейсер «Вальдек Руссо»). Корабли уходили, оставленный Новороссийск заволокло утренним туманом.

За этой эпопеей с мостика «Капитана Сакена» безмолвно наблюдал сгорбленный человек в шинели генерал-лейтенанта с окладистой бородкой и красными, воспаленными после бессонной ночи на эсминце глазами. В свои 47 лет главнокомандующий Вооруженными Силами Юга России (ВСЮР) генерал-лейтенант Антон Деникин выглядел уже как глубокий, разбитый жизнью старик. Его «единая и неделимая» Россия оставалась за бортом. За последние три года он второй раз переживал «крушение армии и власти». Только теперь уже ЕГО армии и ЕГО власти.

О родословной Деникиных как-то говорить не приходится. В Бархатной книге и Готском альманахе они не отмечены. Скорее, отметились упорным трудом на пашне земной да на ниве солдатской. О предках своих будущий глава Белого движения слыхом не слыхивал. Деда вовсе не знал, отца помнил с трудом. Знал, что его отец, Иван Ефимович Деникин, родом из крепостных, родился 26 сентября 1807 года в деревне Ореховка Саратовской губернии.

Иван Деникин был третьим ребенком в семье (старшие — брат и сестра). Вряд ли семья была столь уж образцовой, никаких теплых слов о родных от отца будущий генерал не слыхал. В 20 лет Иван женился на своей соседке Марии Осиповне, которую не любил, да и она платила парню той же монетой. Его отец и мать умерли, не дождавшись внуков, старшие брат и сестра быстро покинули отчий дом. Неудивительно, что помещик посчитал, что 27-летний бездетный Иван — куда лучший кандидат в рекруты, чем многосемейные крестьяне. Двадцать пять лет в этом возрасте ломать солдатский хлеб — это фактически пожизненная каторга. Если, конечно, многочисленные войны середины XIX века не пресекут жизнь бобыля в погонах.

Не пресекли, хотя Иван и участвовал в многочисленных кампаниях по подавлению Венгерского восстания в 1848-49 годах, в Крымской войне 1853-56 годов и пр.

Во время передислокаций полка судьба свела саратовского солдата первый и уж точно последний раз с братом, сумевшим получить вольную и выслужиться в важного чиновника в одном из городков на бескрайних просторах империи. Как рассказывал Иван сыну, обрадованный известием о том, что отыскал родного брата, по возвращении из Венгерского похода Иван прибежал на квартиру, где тот жил, в надежде обнять родную кровь. У того был званый обед. Однако брат побрезговал выйти поручкаться с «серой скотинкой», пусть даже родной, а его супруга в покои не пустила, вынесла тарелку харчей на кухню — негоже с суконным рылом в калашный ряд, веселись, мужичина, в людской.

Иван плюнул на барский пол, хлопнул дверью и забыл, что у него когда-то был брат.

Кстати, потомки брата живы до сих пор. Его внук всю Великую Отечественную войну прослужил в контрразведке СМЕРШ, а младший брат того служил потом в КГБ. Слово «репрессии» в боковой ветви Деникиных знали с другой стороны.