Читаем Волчья песня онлайн бесплатно

Над древними развалинами сгущались сумерки. Еще пламенели далеко на западе последние красноватые отблески вечерней зари, а по бескрайней монгольской степи уже растекалась ночь. Из-за легких перистых облаков в спокойную гладь вод извилистого Орхона смотрела луна. Ее полное, без малейшей щербинки, рельефное блюдце заливало пологие берега спокойным белесым светом.

На левом берегу реки, рядом с едва заметными стороннему взгляду руинами, стоял японский внедорожник с дипломатическими номерами. К развалинам протянулась отчетливо различимая цепь каменных балбалов1.

Некоторым из них, безвестными каменотесами, было придано грубое подобие человека: обозначены руки, пояс. Всего их было полторы сотни, и растянулись они почти на три километра.

Неподалеку от внедорожника, ярким пятном веселого пламени, виднелся костерок. Дрова для него везли издалека, как оказалось — напрасно, так как берег Орхона в этом месте порос низким кустарником и теперь вязанка наколотых поленьев сиротливо лежала неподалеку. У костра, ведя неторопливый разговор, сидели двое — европеец и монгол-проводник. Говорили на русском.

— Вот ты удивляешься, Мэргэн, за каким чертом, меня дипломата понесло в степь, в пустыню, на розыски каких-то полузабытых развалин, — говорил европеец — русоволосый здоровяк, возраста где-то под сорок лет. Одет он был в туристический костюм защитного цвета. — Какой Кюль-тегин2, какие голубые тюрки, когда это все было-то. А я давно мечтал побывать здесь. Можно сказать с детства. Я ведь сначала хотел стать археологом. Экспедиции, раскопки, сенсационные открытия, романтика. Причем, больше всего меня увлекала история кочевых народов Великой Степи, а из всех них, больше интересовали древние тюрки. Но как-то не сложилось у меня с археологией… — с видимым сожалением заключил он. — Вот я и дал себе слово, что по возможности, посещу хоть наиболее знаменитые памятники, связанные с историей этого народа.

— Господин Киреев, признаться, я не думал, что вы так хорошо знакомы с древней историей Монголии, — произнес Мэргэн, подбрасывая в огонь немного сушняка, собранного в низкорослых прибрежных зарослях. Говорил он на русском языке, с небольшим акцентом, что неудивительно для недавнего выпускника МГУ. — Вы, про древних тюрок знаете как бы не больше моего.

— Мэргэн, меня Антоном звать, — произнес русский, приветливо улыбаясь, и с треском ломая сухую ветку. — И прекрати выкать. Ну и что из того, что я секретарь посольства. Я в отпуске — частное лицо. Нам ещё десять дней с тобой путешествовать. У меня этот официоз уже в печенках сидит…

— Хорошо, я постараюсь… — улыбнулся в ответ молодой монгол. Ему определенно нравился этот странный русский. Правда, в чем его странность он еще и сам не до конца понимал. Может быть, в том что, не смотря на разницу в возрасте, Антон с первых минут знакомства с Мэргэном, искренне старался подружиться со своим спутником? Для него, привыкшего к холодной заносчивости большого числа туристов, приезжавших с Запада, это было в диковинку. Да и таких знатоков истории кочевников ему еще встречать не приходилось. Западные туристы по большей мере интересовались империей Чингисхана да буддийскими монастырями.

— Значит — договорились?

— Договорились… Антон, если позволишь, я хочу тебя спросить, чем тебя привлекли именно древние тюрки? — задал вопрос Мэргэн. — Почему не хунны3, например, или чжурчжени4? Почему гробница Кюль-тегина, а не руины Каракорума5?

— Почему? Я мог бы отделаться дежурными словами об огромном влиянии этого, в общем-то, немногочисленного народа на мировую историю. Но нет, не только поэтому. Древние тюрки — прежде всего символ. Символ несгибаемой воли к свободе, символ силы и воинской доблести. Не случайно, что их славное имя не было забыто даже после гибели самого народа, как забылись названия многих и многих племен. Оно продолжает жить и сейчас, причем его считают за честь носить не только потомки тюрок, но и народы, не имеющие к ним никакого отношения.

Тюркские ханы объединили под своей властью бескрайние степи от Желтого моря до Черного. Они это сделали за семьсот лет до Чингисхана, и одним этим уже заслужили место в истории.

Железная дисциплина и иерархия чинов, позволили древним тюркам в считанные годы сколотить огромную державу — Вечный Эль. Но все же, главное, что у них было — это четкая система ценностей — мировоззрение, противопоставляемое идеалам народов соседних стран…

Морозная ночь была безлунной и звездной. Дым угасавших кострищ, черно-красными пятнами, разбросанных между десятками юрт из голубого войлока, отвесно поднимался к небу густо усеянному россыпями серебристых звезд-блесток.

Перед входом в ханскую юрту, которая была гораздо больше обычной, стояли четверо тюркских гвардейцев с копьями в руках. На них были надеты халаты с высокими, доходящими до подбородка воротниками. По длине они доходили воинам до половины голени. Поверх них были надеты длинные — до колен, составные панцири из начищенных металлических пластин на кожаной основе. На головах стражников стальными пластинами поблескивали меховые малахаи.

В этот день в ханской ставке проходил совет, затянувшийся до поздней ночи. На совете присутствовали ближайшие родственники и советники тюркского хана Мочура. Он возглавил орду после смерти своего старшего брата Кутлуга и принял титул Капаган-хан.

Кроме самого Капаган-хана и наследника престола Бури-шада7 здесь присутствовали его племянники Йоллыг-тегин и Кюль-тегин. Советников возглавлял бойла-бага-тархан8 мудрейший Тоньюкук. Все они восседали на шелковых подушках вокруг очага, расположенного в центре юрты. На стенах юрты, задрапированных драгоценными китайскими шелками, было развешано дорогое оружие, как тюркское, так и китайское.

— Мы с вами, знатнейшие беги, держим совет уже с самого захода солнца. Но решение спасительное для нашей державы, все еще ускользает от нас… — медленно произнес Капаган-хан, сидя на небольшом возвышении под сенью пурпурного знамени с золотой волчьей головой. — Наш эль в опасности. Табгачскому хану9 мы хуже кости в горле. Он хотел бы всех тюрок, сделать своими рабами, чтобы мы проливали за него кровь, как это делали наши отцы на службе у его деда…

Но Тэнгри10 тюрков сильнее горе-мудрецов11 табгачей, засевших в Чанъани12. Когда наши отцы и деды становились балбалами13, сражаясь за них, он сказал: да не погибнет народ тюркский, народом пусть будет. И мой брат Ильтериш-хан внял гласу его, отложился от табгачского хана, а Тэнгри даровал ему победу.

Он завоевал свободу для всех тюрок, восстановил наш эль. И вот, в который раз, до меня дошли сведения, что против нас злоумышляют три хана, от трех сторон света. Главный недруг у нас прежний — хан табгачей. Он подстрекает против нас наших врагов — народ десяти стрел14 и кыргызов. Если мы ничего не предпримем, то они объединят свои силы и к началу лета будут здесь. Что думаете, беги?

— Разреши мне, светлый хан! — попросил слова молодой Кюль-тегин, поднимаясь со своего места. Капаган-хан ответил благосклонным кивком головы. — Табгачи набрали большую силу. Их хан натравил на нас двух наших злейших врагов. Его лазутчики рыщут шакалами по степи — пытаясь взбунтовать против нас наших собственных подданных! Я спрашиваю: доколе мы будем это сносить? Не пора ли проучить табгачей, да так, чтобы они запомнили этот урок надолго! — горячился он.

Среди собравшихся пробежал одобрительный шепоток.

— Как только сойдет снег, я предлагаю идти на табгачей. Нанести небольшими силами отвлекающий удар на Ордос15, а когда они перебросят свои основные силы туда, обойти их, и ударить отборными войсками на Чанъань. Мы утопим Китай в крови, а затем принудим хана табгачей к миру. Тем самым мы разрушим коалицию против нас, так как, видя участь подстрекателя, который будет ползать у твоих ног, светлый хан, ни десять стрел, ни кыргызы не решатся выступить против нас. И мы будем бить врагов поодиночке.

План Кюль-тегина был воспринят благосклонно, как собравшимися вельможами, так и самим Капаган-ханом. В сложившейся для его народа критической ситуации это было, на первый взгляд, лучшим решением. Один только мудрый Тоньюкук придерживался другого мнения. Он попросил слова, как только стихли одобрительные возгласы, которыми собравшиеся наградили Кюль-тегина.

— Ты слишком молод, доблестный Кюль-тегин, — сказал добродушно старый лис, — и это оправдывает твою горячность. Но старый Тоньюкук достаточно пожил на свете, чтобы понять — всегда нужно трезво оценивать свои силы. Тем более это важно в предстоящей войне. Войне, от исхода которой зависит будущее нашей державы.

Мы сейчас не в состоянии победить табгачей, ибо в Китае народ пребывает в согласии, а годы урожайны. К тому же расскажи мне, славный Кюль-тегин, чем ты собираешься в голой степи кормить лошадей, чтобы они были готовы к походу, как только сойдет снег?

Молодой полководец молчал, понурив голову. От его первоначального запала не осталось и следа, потому что он как никто другой знал, что главная сила тюрок заключалась в латной коннице. А на истощенных долгой зимней бескормицей лошадях далеко не уедешь.

— Что же предлагаешь ты, мудрый Тоньюкук? — спросил Капаган-хан.

— Я предлагаю обратить свои взоры к северу. Кыргызский хан — наш самый заклятый враг. Он отгородился от нас неприступными Саянскими горами и думает, что неуязвим для тюркских копий, а значит может безнаказанно строить козни против нашего эля! Я считаю — наша первейшая обязанность — показать ему, что на этот счет, он пребывает в заблуждении. Позволь мне, пресветлый хан, изложить мысли насчет того, как проучить этого наглеца, — смиренно склонив голову, произнес Тоньюкук.

— Продолжай! — милостиво разрешил, заинтересованный хан.

— Самая большая сложность в этом походе, — начал Тоньюкук, — напасть на кыргызов неожиданно. Единственный, доступный зимой перевал ими тщательно охраняется. Штурмовать его — бесполезно. Кыргызский хан может

легко выставить против нас до десяти туменов и задержать нас хоть до весны. Это нас не устраивает. Гарантия нашего успеха — внезапность. Причем полная. Мы должны свалиться на кыргызов, как снег на голову. Для этого нам нужно перейти Саяны в неожиданном для них месте. Я уже об этом позаботился, — предваряя вопросы хана и полководцев, спокойно сказал бага-тархан. — Мною подобран проводник, знающий горы не хуже самих кыргызов. Он укажет путь в обход перевала…

— Мне нравится твой план, Тоньюкук, — произнес Капаган-хан, после непродолжительного раздумья, — и потому, командующим армией я назначаю тебя.

Главный советник учтиво склонил голову.

— В помощь тебе, я даю моих племянников — доблестных воинов Кюль-тегина и Йоллыг-тегина. Да будут они твоей левой и правой рукой…

Костер догорал. Огонь, затухая, оставлял на раскаленных углях седые хлопья пепла. Русский и монгол продолжали свою неторопливую беседу.

— Антон, а почему ты называешь, тюрок символом свободы? — спросил Мэргэн, заворожено глядя на огонь. — Они же были жестокими завоевателями и поработителями соседних народов. Власть тюркских ханов опиралась на грубую военную силу, что и предопределило трагическую развязку и гибель их державы.

— Восстание 679 года против империи Тан, и это отчетливо зафиксировано в орхонских надписях, тюрки подняли не из-за каких-то обид или угнетения, а потому что самолюбию тюркского народа было непереносимо подчинение. Оно ощущалось настолько оскорбительным, что тюрки, как один человек, бросились в безнадежную борьбу. Они же были в центре государства и окружены врагами со всех сторон, у них не было ни тыла, ни союзников, ни численного превосходства. Это был бунт не ради улучшения жизни, а ради дикой воли и власти. В этом и кроется ответ на твой вопрос, Мэргэн.

Вообще, если смотреть на них с точки зрения либеральных обычаев современности, то тюрки, конечно, кровожадные монстры. Это не так. У них в орде тоже была своя «демократия», правда, стороннему наблюдателю она больше напоминала живодерню. Наши теперешние представления о свободе личности и правах человека нельзя автоматически переносить на эпоху раннего средневековья. Ты как историк по образованию должен понимать это лучше меня. Какая эпоха — такие и нравы. Не думаю, что современные древним тюркам китайцы отличались человеколюбием.

Попытки же всех мерить под одну гребенку, даже в наши времена неизбежно приводят к печальным последствиям. Это в который раз доказали америкосы на своем печальном примере. Ну, развалили Советский Союз, ликвидировали коммунистическую угрозу, чего еще желать, казалось бы? Жили бы себе за морем-океяном припеваючи. Ан нет, мирового господства им хотелось. Все установить новый мировой порядок пыжились. Конец истории объявляли. И чем больше они этот свой «порядок» насаждали, тем вернее весь мир скатывался к хаосу.

А все почему? — задал Антон риторический вопрос и тут же сам ответил. — Потому что уверовали в исключительность своей формы государственного устройства, а, значит, и в свое право навязывать «демократию» по-американски. И пошло-поехало. Фактически они занимались экспортом того, что они принимали за демократию, не заботясь о том, что любая попытка насаждения чуждого мировоззрения вызывает отпор.

— Как в русской пословице: за что боролись — на то и напоролись, — усмехнулся Мэргэн.

— Вот-именно, — согласился русский.

Разговор замер, словно исчерпав себя; собеседники углубились, каждый в свои мысли. Уже совсем стемнело, но спать еще не хотелось.

— За что я люблю историю, — произнес Мэргэн, после затянувшейся паузы, — так это за то, что почти всем происходящим в наше время событиям, можно обнаружить аналогии в прошлом. Любым процессам, да и вообще любым государствам, при желании можно найти двойников. Вот, например, империя Тан, чем-то напоминает мне Советский Союз…

— Ты правильно мыслишь, но не оригинально, — усмехнулся Киреев. — История действительно имеет привычку повторяться — это не нами придумано. Развиваясь по спирали, она повторяет те же процессы, но на качественно новом уровне. Но пример, по-моему, не совсем удачен.

— Почему? — не согласился Мэргэн. По-моему, как у вас говорят — самое то. Смотри сам: танские императоры стремились объединить под своей властью всю Центральную Азию, хотели слить воедино степняков и китайцев. Это похоже на то, как Советский Союз, тщетно пытался создать из сотен народностей населявших Россию единый советский народ. Кроме того, и та другая державы проводили экспансионистскую внешнюю политику — одни стремились к гегемонии в Великой Степи, другие — к победе идеалов коммунизма в мировых масштабах. И, наконец, и у тех, и у других эксперимент по искусственному выведению новых народов с треском провалился, — закончил он излагать свою мысль.