Читаем На расстоянии одной пули онлайн бесплатно

Натаниэль Фик

НА РАССТОЯНИИ ОДНОЙ ПУЛИ

Рождение офицера морской пехоты

Издательство Хьютон Мифлин

2006 г.

One Bullet Away

by

NATHANIEL FICK

Первое издание в США — издательство Houghton Mifflin Company, 2005 г.

Все права защищены. Никакая часть данной публикации не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме и любыми средствами, электронными, механическими, фотокопировальными, записывающими или иными, без предварительного разрешения владельца авторских прав.

Copyright © 2005, Nathaniel Fick

Перевод на русский язык, комментарии © 2025 г., Сергей Бокарёв

От переводчика

Эту книгу можно смело рекомендовать всем молодым офицерам в качестве своеобразного учебного пособия на тему того, каким должен быть настоящий командир взвода. Несмотря на то, что многие ветераны американской морской пехоты считают эти мемуары «глянцевыми» (тут и правда можно заметить, как автор приглаживает по тексту некоторые нелицеприятные моменты), а самого Натаниэля Фика — «нетипичным» офицером морской пехоты, выделявшимся в лучшую сторону от основной массы начальствующего состава, его воспоминания очень хорошо отражают внутренний, офицерский взгляд на такую организацию, как Корпус морской пехоты Соединенных Штатов.

Ранее эта книга уже выходила в сокращенном и весьма неудачном переводе на русский язык под названием «Морпехи». Я исправил это недоразумение, поскольку одна из лучших книг для воспитания молодых офицеров просто обязана быть в качественном и полном переводе. Последнее, о чем стóит знать читателю, — самые важные, на мой личный взгляд, мысли в этой книге я выделилкурсивом (в оригинале его нет).

Приятного и вдумчивого чтения!

ЧАСТЬ I. МИР Мы должны помнить, что один человек ничем не отличается от другого и что лучше всех учится тот, кто прошел самую суровую школу. ФУКИДИД 1 В салон очень старого белого школьного автобуса, окна которого закрывала проволочная сетка, а по бокам черными буквами тянулись четыре слова: «МОРСКАЯ ПЕХОТА СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ», поднялось пятьдесят человек. Одетые в шорты и сандалии, мы разбрелись по местам и расположились наедине со своими сумками. Некоторые попивали кофе из бумажных стаканчиков, другие стали разворачивать принесенные с собой газеты. Я как раз занял место в конце салона, когда автобус с грохотом завелся и через открытые окна повалили клубы выхлопных газов. В первом ряду сидел второй лейтенант, выглядевший с иголочки в своем форменном плаще и униформе цвета хаки. Он только что окончил Школу кандидатов в офицеры и должен был сопровождать нас в часовой поездке на базу морской пехоты в Куантико, штат Вирджиния. Вскоре после того, как мы отъехали от вербовочного пункта, он встал в проходе и повернулся к нам лицом. Я ожидал приветствия, шутки, подбадривания. — Честь, мужество и преданность — главные ценности морской пехоты! — прокричал лейтенант, перекрикивая шум двигателя. Он говорил явно по заученному шаблону, но в то же время совершенно искренне. — Если вы не сможете быть честными в Школе кандидатов в офицеры, то как Корпус может доверять вам руководить людьми в бою? В бою. Я окинул взглядом металлический салон автобуса и с удивлением увидел, что люди либо читают, либо притворяются спящими. На вопрос лейтенанта никто не ответил. Он продолжал стоять в проходе и смотрел на нас, и я автоматически сел чуть прямее. Офицер был моим ровесником, но выглядел совершенно иначе. Конечно, у него были короткие волосы и более широкие плечи, но дело было не только в этом. Было в нем что-то еще, какая-то особенность, что-то в выражении его лица — его челюсти или бровях, — что заставляло меня чувствовать себя неловко. Я отвернулся к окну, чтобы не встречаться с ним взглядом. Рядом с нами по дороге ехали семьи, направлявшиеся к озеру или на пляж. Дети с наушниками глазели на нас, наверняка удивляясь, что это за неудачники ездят в школьном автобусе летом. Девушка, ехавшая в открытом джипе, встала и начала задирать футболку, пока ее не оттащил назад смеющийся приятель. Они помахали нам и пронеслись мимо. Я подумал о своих друзьях, проводящих летние каникулы в Нью-Йорке и Сан-Франциско, работающих в кондиционированных офисных небоскребах и веселящихся по ночам. Глядя сквозь проволочную сетку на яркий день, я подумал, что именно так, должно быть, выглядит поездка в Синг-Синг [1] , и задался вопросом, почему и зачем я оказался в этом автобусе. ***** Я поступил в Дартмут [2] , намереваясь пойти в медицинскую школу. Провал на уроке химии пробудил во мне любовь к истории, и в итоге я стал специализироваться на классической литературе. К лету 1998 года мои одноклассники подписывали шестизначные контракты в качестве консультантов и инвестиционных банкиров, но я не понимал, по каким вопросам мы, двадцатидвухлетние выпускники, можем консультировать. Другие отправлялись на юридический или медицинский факультеты, чтобы еще несколько лет читать вместо того, чтобы жить. Но меня все это не привлекало. Мне хотелось отправиться в большое приключение, проявить себя, послужить своей стране. Я хотел делать что-то настолько сложное, чтобы никому и никогда не пришло в голову прикалываться надо мной. В Афинах или Спарте мое решение было бы простым, но мне казалось, что я родился слишком поздно. В мире больше не оставалось места для юноши, который хотел носить доспехи и убивать драконов. В Дартмуте поощряли отклонения от протоптанной дорожки, но только для того, чтобы присоединиться к таким организациям, как Корпус мира или «Учить для Америки» [3] . Мне же хотелось чего-то более преобразующего. Чего-то, что могло бы убить меня — или сделать лучше, сильнее, способнее. Я хотел стать воином. В моей семье не было особый военных традиций, хотя мой дед по материнской линии, как и многие представители его поколения, служил во время Второй мировой войны. Он был офицером ВМС в южной части Тихого океана, и его корабль, эскортный авианосец «Натома Бей», сражался в Новой Гвинее, заливе Лейте, на Иводзиме и Окинаве, часто поддерживая силы вторжения морской пехоты на берегу. Как гласит семейная история, всего за два месяца до окончания войны, 7-го июня 1945 года, в 06:35, японский камикадзе врезался в полетную палубу «Натома Бей». Взрыв проделал в стальной обшивке дыру длиной двадцать и шириной двенадцать футов; осколки изрешетили тело моего деда. Моя мама вспоминает, как спустя двадцать лет он все еще извлекал из себя кусочки металла из своего тела. Часть этих осколков он переплавил в счастливую подкову, которую с большой гордостью показывал мне в детстве. Отец мой был призван на срочную военную службу в 1968 году. В то время, как большинство его сослуживцев отправилось во Вьетнам, он получил приказ о переводе в Агентство безопасности Армии США [4] . Он провел год в немецком Бад-Айблинге, перехватывая радиопередачи стран Восточного блока в ожидании, когда Советы пройдут через Фульдский коридор [5] . Он закончил Школу кандидатов в офицеры как раз в тот момент, когда президент Ричард Никсон начал сокращать армию, и воспользовался правом досрочного увольнения, чтобы поступить в юридический колледж. Однако мой отец гордился тем, что был солдатом. Во время учебы на первом курсе в Дартмуте, из сухопутных войск мне пришло письмо, в котором было обещано оплатить учебу в аспирантуре. В аналогичных письмах, полученных от ВМС и ВВС, было обещано то же самое, плюс содержалось обещание дополнительно обучить специальным навыкам и отправить на специальную подготовку. Корпус морской пехоты не обещал ничего. В то время как другие виды Вооруженных сил перечисляли преимущества своих родов войск и служб, Корпус спрашивал: «Есть ли у вас то, что нам нужно?». Поэтому я решил: если я собирался служить в армии, то должен был стать морским пехотинцем. За несколько месяцев до этого я увидел в столовой плакат с рекламой выступления Тома Рикса. Тогдашний корреспондент газеты Wall Street Journal в Пентагоне, Рикс недавно написал книгу о морской пехоте, и я просидел почти всю ночь, читая ее. Прийдя пораньше, чтобы занять хорошее место, я слушал, как Рикс объясняет культуру Корпуса и состояние военно-гражданских отношений в США. Его отзыв о морской пехоте, — или, по крайней мере, моя интерпретация этого отзыва, — был восторженным. Корпус морской пехоты оставался последним бастионом чести в обществе, местом, где молодые американцы учились работать в команде, доверять друг другу и самим себе и жертвовать собой ради принципов. Услышав подобное от вербовщика, я бы отнесся к этому скептически, но здесь был журналист, то есть беспристрастный наблюдатель. В зале собралась обычная смешанная группа студентов, преподавателей и выпускников. После выступления поднялась молодая профессорша. — Как вы можете поддерживать присутствие курсов ROTC [6] в таком месте, как Дартмут? — спросила она. — Это ведет к милитаризации кампуса и ставит под угрозу нашу культуру терпимости. — Неверно, — возразил Рикс. — Это ведет к либерализации армии. Он объяснил, что в демократическом обществе военные должны являться представителями народа, а сама армия должна отражать все лучшее, что есть в американском обществе, а не стоять в стороне от него. Журналист употреблял такие слова, как «долг» и «честь», без оттенка цинизма, а такое я не часто слышал в Дартмуте. Его ответ окончательно утвердил меня в решении подать летом, между младшим и старшим курсами колледжа, заявку на прием в Школу кандидатов в офицеры морской пехоты (ШКО). Конечно, над идеей вступить в Корпус на спор или после просмотра кинофильма я бы посмеялся, но мой собственный выбор был почти таким же произвольным — пусть я и пришел к этому решению в основном самостоятельно, окончательно стать морским пехотинцем меня убедил Том Рикс своим часовом выступлении холодным вечером в Дартмуте. Но даже вступление в ряды морской пехоты уже не казалось таким безумным, как поколению моих родителей. Это был 1998 год, а не 1968-й. Соединенные Штаты получали дивиденды от мира после Холодной войны. Ученые говорили о «конце истории», свободных рынках, распространяющих процветание по всему миру, и смерти идеологии. Мне предстояло вступить в ряды Вооруженных сил мирного времени. По крайней мере, именно так я рассуждал, когда сообщал новость родителям. Они были удивлены, но поддержали меня. — Морская пехота, — сказал мой отец, — научит тебя всему тому, чему не смогу научить тебя я, потому что слишком сильно тебя люблю. ***** База морской пехоты в Куантико расположена вдоль шоссе № 95, раскинувшись на тысячах акров соснового леса и болот в тридцати милях к югу от Вашингтона. Наш автобус с грохотом въехал в ворота, и мы проехали мимо рядов облупившихся складов и кирпичных зданий, обозначенных только номерами. Выглядели они как остатки какого-то вымершего промышленного производства, или как заколоченные мельницы на берегу реки в каком-то городке в Нью-Гэмпшире. — Это место похоже на Дахау. Господи, а где же печи? — Это высказывание, произнесенное кем-то из сидящих в конце автобуса, вызвало лишь несколько вымученных смешков. Мы ехали все дальше и дальше по территории базы — по краю болота, вдоль миль деревьев, достаточно далеко, чтобы почувствовать, что здесь нас могут убить и никто никогда об этом не узнает. Безусловно, такого эффекта и добивались. Когда, наконец, пневматические тормоза зашипели и дверь распахнулась, мы оказались посреди плаца размером с три футбольных поля, который окружали строгие кирпичные казармы. С краю висела табличка с надписью: «ШКОЛА КАНДИДАТОВ В ОФИЦЕРЫ КОРПУСА МОРСКОЙ ПЕХОТЫ США. DUCTUS EXEMPLO». Вспомнив курс латыни, я узнал девиз: «Лидерство примером». Я надеялся, что сейчас в автобус ворвется сержант-инструктор в шапке медведя Смоки и прикажет нам встать на желтые отметки — момент прибытия новобранцев в учебный лагерь морской пехоты в Пэррис-Айленде, штат Южная Каролина, увековечен в поп-культуре. Но это была Школа кандидатов в офицеры, и отсутствие театральности меня разочаровало. Розовощекий морпех с планшетом сверился со списком по номерам социального страхования, а затем вручил каждому из нас по карандашу, сказав, что нам предстоит заполнить еще много документов. В течение двух дней мы переходили из очереди в очередь, чтобы подстричься, получить снаряжение и пройти ряд физических тестов. Кандидаты, вернувшиеся после отчисления из предыдущих классов Школы, объяснили такой распорядок: расписание составлено таким образом, чтобы свести к минимуму число тех, кто отчисляется из-за высокого кровяного давления. На третий день, когда физические тесты были завершены, наступал черед молотка (медицинского). Спали мы в казарменных помещениях по пятьдесят коек в каждой. Там, вечерами перед началом собственно Школы, я получил свой первый урок морпеховского esprit de corps [7] . Оказывается, Школа кандидатов в офицеры — это конкуренция. Поскольку в мирное время Корпусу морской пехоты требуется строго определенное количество офицеров, то необходимо выпустить определенное число кандидатов, остальные же обрекались на провал. Я полагал, что это заставляет нас конкурировать друг с другом, но кандидаты, которые уже были отчислены или служили рядовыми морскими пехотинцами, поделились своими знаниями с остальными. Корпус — это служба флота, с морской лексикой. Двери — это люки, стены — переборки, а полы — палубы. На плакатах в Куантико, за много миль от моря, написано: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА БОРТ». Нас также учили более заумному языку морской пехоты. Ботинки для бега назывались «скороходы», наши фонарики, которые в Школе носились на боку, были «диверсантами». Пока мы смущенно переглядывались, один из бывших морских пехотинцев рассмеялся. — Просто подождите, пока не попадете на флот, — сказал он нам. Три различных предмета снаряжения были известны как «ослиный член» — радиоантенна, банник для чистки минометных труб и воронка для заправки «Хаммеров». Поначалу самым сильным впечатлением от Куантико, помимо его изолированности, была его вневременность. Оглядывая казарму, я вполне мог представить себе Франклина Рузвельта в Белом доме. Никакого пластика, никакой рекламы, никаких ярких цветов — только двухярусные металлические койки, зеленый линолеум на полу, кирпичные стены и голые лампочки над головой. Единственным украшением был лозунг из букв высотой в два фута, нанесенных по трафарету вдоль всей стены: ЧЕСТЬ, МУЖЕСТВО, ПРЕДАННОСТЬ. У меня уже возникло ощущение, что морская пехота — это отдельный мир, и что то, чем мы будем заниматься в Школе кандидатов в офицеры, будет отделено от всей моей остальной жизни. Когда другой кандидат притащил и поставил деревянную тумбочку рядом с моей уселся, я был рад компании. — Я Дэйв Адамс, — протянул он руку. Дэйв играл в футбол в команде колледжа «Уильям и Мэри», а его брат учился в Дартмуте. Искренняя улыбка этого парня сразу же мне понравилась. — Ну и что ты думаешь? — Я постарался задать вопрос с меньшим трепетом, чем чувствовал сам. Дэйв улыбнулся и ответил: — Думаю, нас ждет дерьмовое лето. Но я с детства хотел стать морским пехотинцем. Как там говорится? «Боль проходит; гордость остается навсегда». — Там на парковке я видел наклейку на бампере с надписью: «В поту еще никто никогда не тонул» . Я нервничал. Это не был испуг или страх — они появятся позже, — это были опасения. Трансформация в морского пехотинца — одно из легендарных испытаний в американской жизни, и я знал, что ее репутация заслужена. Почувствовать это на вкус нам удалось утром того зловещего третьего дня на вещевом складе. Все кандидаты выстроились в ряд и переходили от контейнера к контейнеру, выбирая зеленые камуфляжные куртки и брюки, нейлоновые ремни с двумя прикрепленными к ним флягами оливкового цвета и такие странные предметы, такие как спрей от клещей с надписью: «Репеллент от членистоногих». Двое молодых морских пехотинцев на складе воспользовались случаем, чтобы «наехать» на группу будущих офицеров. — Вольно, по-парадному! Это была инопланетная команда. Сцепив руки перед собой, я постарался принять солидный вид. — Что, собираетесь нас проигнорировать? А ну смирно! Кандидаты вокруг меня чуть выпрямились, вытянув руки вниз. Оба морпеха сказали нам, что в Школе стоять можно только двумя способами: «вольно, по-парадному» — ноги на ширине плеч, руки на пояснице, глаза прямо перед собой; либо по стойке «смирно» — пятки вместе, спина прямая, руки вытянуты, большие пальцы по швам. Позже мы собрались на обед в куонсетском ангаре времен Второй мировой войны [8] . Запекаясь в этой нагретой Солнцем алюминиевой печи, мы ели бутерброды с мясом и яблоки — готовый обед, который морпехи называли «гадостью из коробки», — пока начальник школы излагал свои ожидания от нас. Со своей выступающей челюстью на худом лице, искривленным носом и седеющими волосами полковник словно сошел с рекламы по найму персонала. Он выглядел так, словно мог уложить на пол любого из нас, а в его голосе звучали неподдельные властные нотки. — Мы стремимся выявить в каждом кандидате те интеллектуальные, человеческие и моральные качества, которые позволяют человеку вдохновлять и успешно управлять группой людей; то есть лидеров, — заявил он. — Умение кандидата вести себя в стрессовых условиях является ключевым показателем лидерского потенциала. В стремлении выявить лидеров из числа морских пехотинцев, которые однажды могут принять участие в боевых действиях, мы хотим видеть тех, кто способен думать и действовать в условиях стресса. Как вы позже увидите, стрессовые условия в Школе кандидатов в офицеры создаются различными способами. Когда полковник закончил свое выступление, он обратился к сотрудникам Школы, представив каждого морского пехотинца. Все они служили инструкторами по начальной военной подготовке, однако в ШКО их называли «сержантами-инструкторами», и мы обращались к ним по этой должности с указанием имени и звания. Сотрудники торжественно промаршировали по проходу и встали перед нами в полный рост. Мундиры цвета хаки с вкраплениями цветных наградных планок, глаза устремлены поверх наших голов на заднюю стену комнаты, улыбки отсутствуют. Это были сержанты, штаб-сержанты и комендор-сержанты, в основном люди с десяти-двадцатилетним стажем службы в Корпусе. Я видел шрамы, бицепсы и татуировки. Закончив представление, полковник повернулся к личному составу и произнес восемь слов, которые положили конец нашей гражданской жизни: — Принять командование и приступить к выполнению распорядка дня! Столы перевернулись, стулья грохнулись на пол, — я мгновенно позабыл о недоеденном яблоке в своей руке. Командование над нами приняли инструкторы, мы выбежали через заднюю дверь куонсетского ангара. Мне хотелось убежать дальше, исчезнуть в лесу, выйти на шоссе и добраться до дома автостопом, однако гордость у молодых людей преобладает над большинством других побуждений, поэтому я встал в неровный строй со своими новыми товарищами по взводу. — Хватит глазеть на эту чертову местность, слизняк! Мои глаза были устремлены вперед, я и не думал, что он обращается прямо ко мне. У щеки почувствовалось теплое, влажное дыхание. Если это не я, то точно кто-то рядом со мной. — Подтянись! Приведи себя в порядок! На мои глаза и губы попала его слюна. Морской пехотинец прохаживался взад и вперед вдоль нашего неровного строя. Обращался он ко всей группе, но так, чтобы это касалось каждого из нас персонально. — Если вы только вздохнете, и я услышу это, то вырву вашу чертову трахею! А теперь хватайте свое уродское барахло и двигайтесь вперед! Притворитесь, что вы хотите здесь быть! Мы взвалили на плечи свои вещевые мешки. Более прозорливые кандидаты взяли с собой походные рюкзаки, и теперь стояли, удобно устроившись, и выглядели готовыми отправиться в путь по горным тропам Аппалачей. По-настоящему потерянные возились со своими кожаными сумками и чемоданами. Я оказался где-то посередине, изо всех сил стараясь быть незаметным со своей безразмерной сумкой. Я украдкой взглянул на планку с именем инструктора — Олдс. Три «угольника» на плече — сержант Олдс. Он орал так, что вздувались вены и выпучивались глаза. В широких плечах, которые сужались к талии с угрожающей грациозностью осы, размахивались руки. Я посмотрел на сержанта-инструктора сержанта Олдса, чувствуя, что он только что стал неотъемлемой частью моей жизни. — Хватит пялиться на меня, кандидат! Хочешь пригласить меня на свидание? Ты выглядишь так, будто хочешь пригласить меня на свидание! — Никак нет, сержант-инструктор Олдс! — Продолжай, кандидат; продолжай шептать. И продолжай смотреть мне в глаза! Его голос понизился до шепота, и он придвинулся ко мне вплотную. Я наблюдал за тем, как пульсирует вена на его виске, и старался не смотреть ему в глаза. — Уверен, ты хотел пригласить меня на свидание. Твои однокурсники, возможно, посмеются над этим, но клянусь, что это будет последнее, что ты сделаешь! Это же театр, верно? Я видел «Цельнометаллическую оболочку» [9] , это все шутка. Но это не было похоже на шутку. Когда Олдс заговорил со мной, в моей груди забурлил ледяной адреналин, а ноги затряслись. Хуже всего было то, что Олдс знал, что добрался до меня, и я боялся, что он усилит давление. А пока же сержант развернулся на каблуках и полетел по парадному плацу. Не имея иных вариантов, мы последовали за ним. Крупные капли дождя упали на темный асфальт. Пятна становились все больше и ложились все ближе друг к другу, пока наконец не слились в одно большое темное пятно. Я тащил свою сумку по тротуару, стараясь, чтобы ее ремень не сильно впивался мне в плечо. Когда я поднимал ее накануне вечером, она казалась мне легче. Я собрал только самое необходимое: три комплекта гражданской одежды, кроссовки, набор туалетных принадлежностей и армейские ботинки, присланные по почте за несколько недель до этого, чтобы я мог их разносить. Одежду я сложил аккуратно, стараясь разгладить стрелки на каждой штанине брюк и сохранить гладкую лицевую сторону рубашки непомятой. Остановившись лицом к нам и уперев руки на бедра, сержант Олдс оставил между собой и отставшим взводом пространство ярдов в пятьдесят. — Выбросить свое барахло! Я хочу посмотреть, кто попытается пронести в мою казарму голые фотографии своего дружка! Я растерялся, не понимая, действительно ли он хотел, чтобы мы вывалили свои вещи на покрытый лужами асфальт. От дождя, падающего на землю, поднимался пар. — Вы что, оглохли?! Я сказал, выбросить свое барахло! Немедленно! Шевелись! Я расстегнул сумку и поставила ботинки на асфальт. Затем сложил на них одежду и положил сверху пакет с туалетными принадлежностями, чтобы прикрыть от дождя. Моя аккуратная куча привлекла внимание Олдса. Он перевернул ее и оставил отпечаток своего ботинка на груди моей аккуратно выглаженной рубашки. — Что это у нас здесь?! — Он схватил мою туалетную сумку. — Наркотики? Бухло? Может, тюбик вазелина и большой огурец? На асфальт один за другим упали зубная щетка, зубная паста, бритва и крем для бритья. — Ты, наверное, хорошо все спрятал, кандидат, — рычал Олдс. — Но я найду это! О да, я найду это! И когда найду, я вышвырну твою задницу из Корпуса морской пехоты еще до того, как ты успеешь позвонить своему конгрессмену! Олдс перешел к следующей жертве, а я нерешительно начал собирать свою жизнь по кусочкам, снова задаваясь вопросом, почему я оказался в Школе кандидатов в офицеры. Стоявший рядом со мной Дэйв с улыбкой перехватил мой взгляд и произнес: — Семпер Фи [10] . 2 Ровно в пять часов утра кандидаты, стоявшие ночью в карауле, начали ходить по казарме и включать люминесцентные лампы. Это напоминало выстрел из пушки. Инструкторы вылетали из комнаты во главе длинного помещения, а у нас было пять секунд, чтобы спуститься с коек, обуться в черные резиновые шлепанцы (в морской пехоте их называли «сланцами») и встать по стойке смирно, выстроившись пальцами ног вдоль черной линии, проходящей по всей длине казармы. Никакой форы, никакого надевания шлепанцев в койках. Не зевать, не вздрагивать и не опаздывать! Самым громким всегда был Олдс. — Я ищу утренний стояк! Я хочу найти кандидата, которого во сне посещали грязные мысли обо мне! Он ходил вдоль строя, согнувшись в талии и разглядывая наши промежности. Двумя другими инструкторами были штаб-сержант Карпентер и штаб-сержант Батлер — истинные люди в масках. За десять недель мы так ничего о них и не узнали. Они доминировали над нами каждый час бодрствования, но взаимодействие с ними происходило почти исключительно на животном уровне. Их любимым утренним ритуалом было одевание по разделениям. Когда кандидаты выстраивались, мы начинали кричать и играть в «Саймон говорит»: «Надень левый носок, сейчас же!» [11] У нас было три секунды, чтобы снять шлепанец и надеть черный носок. — Слишком медленно! Снимай! — Олдс завывал в такт, как будто под барабанный бой. Мы возвращались в исходное положение, держа по носку в каждой руке. Краем глаза я заметил рядом с собой кандидата Данкина. Я проклинал расположение коек по алфавиту, поскольку Данкин стал громоотводом для любой ненависти и недовольства. У него был лишний вес и недостаточная мотивация. Пока остальные кандидаты взвода играли в игру с сержантом-инструктором, Данкин медленно одевался сам. Конечно же, Олдс тоже заметил это. — Оба-на, у нас тут личность. — Олдс произнес это слово так, словно оно было синонимом слова «растлитель малолетних». — Кандидат Данкин, что вы делаете? — Снова раздался барабанный бой. Данкин не ответил. Он снял носки и вернулся в исходное положение, тупо уставившись на противоположную стену казармы. Олдс левитировал в двух дюймах перед его носом, шипя шепотом, который могли слышать только те, кто находился ближе всего к нему. — Я поймал тебя на мушку, сынок. Но ты еще помучаешься, прежде чем я отправлю тебя домой. Данкин моргнул, а Олдс вдохнул, прежде чем прокричать взводу. — Правый носок! На этот раз он даже не стал ждать, чтобы посмотреть, как быстро мы шевелимся. — Слишком медленно! После десяти повторений с носками мы оказались с ботинками на руках, топая по казарме на руках и коленях, «маршируя» в такт. Олдс объяснил, что медленно исполняемые приказы означают упущенные преимущества. Мой страх перед ШКО утих, сменившись разочарованием. Мне был непонятен смысл этих игр; это походило на дедовщину, а от морской пехоты я ожидал большего. Я ползал по кругу, надев ботинки на руки, и фантазировал об увольнении, о том, чтобы вернуться домой и провести остаток лета спасателем. Это был не тот обряд посвящения в воины, который я искал. Когда Олдс объявил, что игра закончилась, мы оделись и высыпали на улицу, чтобы построиться на площадке для занятий физической подготовкой. ***** Центральным элементом площадки для физической подготовки был красный деревянный помост. На нем, на фоне восходящего Солнца, выделялся силуэт старшего сержанта Британской королевской морской пехоты. Он прибыл сюда из Великобритании по обмену и явно наслаждался тем, что приводил в порядок взводы начинающих американских офицеров. — Доброе утро, кандидаты. Ваша постоянная диета из биг-маков и Джерри Спрингера [12] , несомненно, подготовила вас к сегодняшнему утреннему занятию. Помните, ничто так не доказывает мне ваши старания, как рвота. На этот счет у меня уже была история о рвоте, вызванной Корпусом. Через несколько недель после выступления Тома Рикса я зашел на вербовочный пункт морских пехотинцев в Ливане, штат Нью-Гэмпшир. Над казенным металлическим столом висели плакаты с такими лозунгами, как «Превосходное мышление всегда побеждало превосходящую силу» и «Мы ищем несколько хороших парней». Мне это понравилось. Хрустящий, одетый с иголочки сержант, сидевший за столом, оглядел меня с ног до головы и рассмеялся. Конечно, сообщил он, он бы мог записать меня прямо сейчас, и к концу недели я бы уже ехал в автобусе в Пэррис-Айленд, но поскольку я учусь в колледже, он полагает, что я предпочту офицерскую программу, а его отдел занимается только морскими пехотинцами рядового состава. Я признался, что едва ли понимаю разницу. В ответ он вручил мне визитную карточку и пожелал всего хорошего. Сидя в машине, я посмотрел на визитку. Капитан Стивен Эттьен, отдел отбора офицерского состава, Портсмут, Нью-Гэмпшир. Через три недели я отправился в Портсмут. Офис был спрятан в неприметном деловом центре. Эффектная секретарша поприветствовала меня и усадила на диван. Комната ожидания была выдержана в нейтральном ключе, мягко освещенной, почти корпоративной — совсем не то, что я ожидал. Когда открылась дверь во внутренний кабинет, я поднялся. Капитан Эттьен, подстриженный и подтянутый, выглядел в своей парадной темно-синей униформе так, как в моем воображении и должен выглядеть морпех на всех рекрутинговых плакатах. — Итак, вы считаете, что у вас есть все необходимое, чтобы стать офицером моего Корпуса. — Это было утверждение, в котором звучало почти обвинение, а не вопрос. Моим первым препятствием предстояло стать проверке соответствия уровня физической подготовки требованиям морской пехоты. Макисмально возможный результат составлял триста баллов, от кандидатов в офицеры требовалось набрать не менее 275 баллов. В тесте было три упражнения: подтягивания, кранчи (подъём туловища к коленям из положения лёжа на спине) и бег на три мили. Чтобы набрать 300 баллов, нужно было выполнить двадцать подтягиваний прямым хватом, не сорвавшись с перекладины, затем сто раз поднять туловище к коленям менее чем за две минуты, после чего пробежать требуемую дистанцию менее чем за восемнадцать минут. Как и в триатлоне, ни одно из упражнений по отдельности не является особенно сложным, но в совокупности они позволяют проверить общую физическую форму. В школе я играл в футбол и лакросс, а в Дартмуте был сильным велогонщиком, поэтому в тот день я выехал из Портсмута, намереваясь пройти тест на уровень физической подготовки. Во время следующего визита капитан Эттьен поприветствовал меня, спросив, в каком порядке я тренировался для выполнения трех указанных упражнений. Благодарный за то, что он учитывает мои предпочтения, я сообщил ему, что полагаюсь на подтягивания, кранчи и бег. — Прекрасно! — усмехнулся он. — Тогда мы начнем с бега, затем кранчи, а потом подтягивания. Это было мое знакомство с образом действий морской пехоты. Должно быть, я побледнел, потому что он добавил, что пришел на пробежку самолично, чтобы меня промотивировать. Через две минуты я выбежал с парковки, а капитан Эттьен за рулем служебного микроавтобуса сигналил мне и кричал, чтобы я прибавил темп. Три мили я пробежал за 17:30. Перебравшись на траву, я лег на спину, а капитан встал у меня на ногах. По его свистку я начал работать на пресс. Девяносто восемь, девяносто девять, сто. Десять секунд в запасе — еще один отличный результат, но я меня уже мутило. Мы перешли к перекладине для подтягиваний. Каждый выдох превращался в облачко конденсата, мое тело болело от бега и скручиваний, но руки чувствовали себя хорошо. Подпрыгнув к перекладине, я стал упираться подбородком в металлический шест, пока капитан Эттьен считал вслух. — Тринадцать, четырнадцать, четырнадцать, четырнадцать! Что я делаю не так? — Хватит сачковать — четырнадцать, четырнадцать! Сачковать? Что это значит, черт возьми? К этому моменту я сделал уже двадцать подтягиваний, но его счет остановился на цифре четырнадцать. Руки тряслись; глаза, несмотря на холод, заливал пот. Я свалился с перекладины, подогнул колени и вывалил свой завтрак прямо на траву. Когда дрожь прекратилась, я спросил: — Что значит «сачковать», и почему вы перестали считать на четырнадцати? — Вы раскачивали свое тело вперед-назад, а должны были двигаться строго вверх и вниз по прямой линии. Я добавлю вам еще один балл за старание — из-за рвоты. Эттьен сделал паузу и посмотрел в свой планшет. — Два семьдесят — неплохо. Продолжайте работать над этим, и вы получите право на поступление в Школу кандидатов в офицеры. ***** К тому времени, как я предстал в то утро перед британским старшим сержантом, я уже был машиной. Я мог пробежать три мили за шестнадцать минут и выполнить двадцать пять подтягиваний. К сожалению, в ШКО редко проверяли то, к чему мы уже подготовились. — Сегодня утром вы будете бегать с бревном. Мне нужно отделение для показа! Двенадцать кандидатов вскочили и трусцой выбежали впереди группы. В унисон они перешли на парадный шаг. — Поднимите бревно! Кандидаты водрузили на плечи полноразмерный телеграфный столб. Он был длиной двадцать футов и весил шестьсот фунтов. От столба воняло креозотом, а сам он оставлял на руках и плечах коричневые следы. — А теперь бегом, — приказал сержант. Они рысью побежали по кругу вокруг поля. — Видите, все просто. Даже вы, слабаки, должны быть в состоянии это понять. Каждому отделению взять по бревну. Догоняйте меня. — и он пошел по тропе. Мы выработали определенную стратегию. «От самого высокого к самому низкорослому — иначе коротышки не выдержат нагрузки. Высокие парни впереди будут поддерживать высокий темп». Мы с Дэйвом оказались в нашем отделении самыми высокими, поэтому он встал впереди, а я на фут сзади. Дюжина отделений по дюжине человек в каждом с трудом продвигались по тропе, напоминая под бревнами многоножек. Ноги двигались быстро, но продвижение было медленным. Мы перескакивали через грязные корни и пробирались между стволами, раз или два бревно грозило скатиться с наших плеч и раздавить ноги. Одной рукой я обхватил бревно, а другой вытирал пот с глаз. Впереди нас в кроссовках и белой майке подпрыгивал старший сержант, размышляя о будущем Корпуса морской пехоты. — Ваш Корпус существует уже двести двадцать три года, верно? Неплохой срок. Достойная попытка, правда. Армия научит вас уму-разуму. Он дошел до развилки тропы и повернул налево. — Он направляется к броду. Интересно, как мы это сделаем? — голос раздался у меня за спиной, где кандидаты боролись с весом и скользкой поверхностью. Брод представлял собой глубокий бассейн с застоявшейся водой, расположенный посреди тропы. Остановившись у кромки воды, инструктор поднял камень размером с шар для боулинга. Выждав, пока отделения займут позиции вокруг него, он бросил его в брод. Когда он шлепнулся в воду и скрылся из виду, из него высунулись четыре маленькие головки. — Вы хорошо справляетесь с работой, поэтому я покажу вам, где водятся змеи. Марш в воду! Мы присоединились к змеям в броде, плюхнулись в глубокую воду и поплыли рядом с бревном, как буксиры, толкающие баржу. Наши ботинки наполнились водой и грозили утянуть нас на дно. Я вырос на Чесапикском заливе, был сильным пловцом, но оказаться в ловушке под водой было для меня моим личным ужасом. Невысокий кандидат, находившейся в конце бревна, закричал о помощи, когда его рука соскользнула с грязного бревна, но слова превратились в бульканье, когда его голова ушла под воду. Я почти не слышал его, потому что был сосредоточен на том, чтобы удержать свои руки на бревне и голову над водой. — Вперед, ребята. Еще немного. Хорошая работа. — Впереди меня Дэйв толкал бревно и оглядывался на остальных бойцов отделения. Он был весь промокший, с красным лицом и щурился, чтобы что-то рассмотреть. Я видел, что ему было больно, но он направил свою энергию и внимание вовне, увлекая за собой остальных товарищей. Через час после начала Дэйв вывел нас на залитое Солнцем поле, откуда мы стартовали. Он пел речёвку, и мы вторили ему изо всех оставшихся сил. — Родился в лесу, воспитан медведем. — Дэйв легко побежал под бревном. — Двойной набор собачьих зубов, тройная шерсть. — Боль начала утихать и во мне. — Два магазина, и моя М-16, а я худой и здоровый. — Страдая вместе, мы могли распределять тяготы и лишения на всех, пока они почти не исчезли. — Я морской пехотинец США! Олдс ждал, чтобы препроводить нас обратно в казарму. — Выбросьте этот мусор. Вы не морпехи. — Мне показалось, что я увидел проблеск удовлетворения в его отстраненном взгляде. — Душевая. У вас четыре минуты. Мы уже опаздываем на обед. А ведь еще не было и семи утра. ***** Душевые были одним из многих мелких неудобств Школы кандидатов в офицеры. Это было мытье холодной водой без мыла с сорока самыми близкими друзьями. Пока взвод раздевался, инструкторы включали в нашей общей ванной комнате все форсунки, после чего мы в колонну по одному, «яйца к жопам», или мимо душевых распылителей. Воды было достаточно, чтобы превратить пыльные конечности в грязь, но ее никогда не хватало, чтобы вымыть их начисто. Обтеревшись полотенцами, мы оделись и помаршировали по парадному плацу, все еще тяжело дыша после бега с бревном. Взвод маршировал тремя колоннами примерно по дюжине кандидатов в каждой. Помимо маршировки везде, где только можно, мы обычно каждый вечер проводили час или два на плацу. Олдс называл это «вождением автобуса». Мы маршировали из одного конца в другой, разворачивались, маршировали обратно, после чего все повторялось. На правом плече мы носили М-16, держа приклад рукой, вытянутой параллельно плацу. Вначале ритм шага речёвкой задавал сержант Олдс, но постепенно он переложил эту ответственность на нас. Это были не столько слова, сколько призрачный вой, то поднимающийся, то опускающийся, словно пронзительная южная духовная песнь. Но в этом вопле был свой ритм, и наши каблуки отбивали такт по мостовой в унисон. На полпути через плац, когда мы шли к столовой, Олдс выдернул меня из строя, чтобы я взял на себя ответственность за то, чтобы задавать ритм. Я все испортил с первой же ноты. Мои левые шаги были правыми, правые — левыми, а ритм то ускорялся, то проседал. Взвод старался не выдать меня, но все оказалось слишком запутанно. Ритмичный стук каблуков кандидатов рассыпался, словно утренняя прогулка группы туристов. Олдс вперился в меня взглядом. — Черт побери, кандидат. Ты знаешь, что происходит с лейтенантами, которые не могут даже заставить маршировать свой взвод? Я пролепетал: — Никак нет, сержант-инструктор Олдс! — Их морпехов убивают в бою. — Подобная участь в ШКО была обещана не только кандидатам, не умеющим маршировать, но и тем, кто не успел начистить ботинки, отполировать латунные пряжки ремней или достаточно быстро надеть носки. — Вы хотите, чтобы ваших морпехов убивали? — Никак нет, сержант Олдс! Свою ошибку я осознал сразу, как только она слетела с моих губ. Олдс вскрикнул: — Как ты меня назвал? Думаешь, мы собутыльники? Хочешь встречаться с моей сестрой? — Никак нет, сержант-инструктор Олдс! — крикнул я так громко, как только мог. — Кандидат, я думаю, ты слишком мягкотелый. — Олдс понизил голос до низкого рычания и приблизил свое лицо к моему. — А мягкотелых я прогоняю до того, как они успевают убить своих морпехов. Запомни это! Олдс меня достал. Я попятился назад во взвод, где мои приятели шепотом подбадривали меня, говоря, что у каждого будет свой день под Солнцем. Но я нервничал. Я хотел быть там и очень старался. Впервые в жизни мне показалось, что одного желания и усилий недостаточно. Я учился тому, что в морской пехоте единственным легким днем был вчерашний. Успехи позавчерашнего дня ничего не значат, а завтра может и не наступить. Каждое утро в Куантико я просыпался с мыслью о том, буду ли я еще там этой ночью. ***** Столовая для кандидатов находилась в невысоком здании на берегу реки Потомак, через железнодорожные пути от нашей казармы и плаца. Мы пересекали железнодорожные пути по пешеходному мостику, дважды поднимаясь и спускаясь по пандусам во время каждого приема пищи, три раза в день. Триста семьдесят восемь переходов за лето. В ШКО кандидатам запрещали носить наручные часы, а настенных часов умышленно было мало. Соответственно, время измерялось от приема до приема пищи. Я пробирался через очередь за едой, держа поднос перед собой и параллельно земле, руки согнуты в локтях под девяносто градусов, большие и указательные пальцы рук соприкасаются в маленьких кружочках. Такого положения требовал сержант Олдс, потому что она имитировала то, как мы держали винтовки на плечах во время строевой подготовки. По его словам, школу закончат те, у кого хорошая мышечная память. Те же, у кого ее нет, могут отправляться в сухопутные войска. Путь от очереди до столов пролегал под натиском орущих инструкторов. После того как мне надавали по заднице на плацу, я отчаянно старался не выделяться. Я пригнул голову и прошел сквозь них, не желая тратить драгоценное время на еду в центре внимания, выслушивая брыжащую слюной лекцию о достоинствах выносливости или верности. Придирки и наезды, как я подозревал, не были случайными. Инструкторы отбирали кандидатов, которые, по их мнению, нуждались в наказании или испытании. Видимо, я получил свою дозу на утро, потому что проскользнул между столами нетронутым. Я уселся за столом из жаростойкого пластика — спина прямая, пятки вместе, носки развернуты под идеальным углом в сорок пять градусов — но благопристойная поза была лишь фасадом. Здесь не было никаких манер, никаких разговоров с соседями по столу. Я запихивал еду в рот, капая сиропом и подливкой на камуфляжную рубашку. Моя задача на ближайшие три-четыре минуты заключалась в потреблении достаточного количества калорий, чтобы мой организм смог восстановиться после пробежки с бревном и дожить до утра. ***** Занятия занимали бóльшую часть каждого дня между утренней физподготовкой и вечерней строевой тренировкой на плацу. Мы маршировали в классы, обычно это были куонсетские бараки или переоборудованные самолетные ангары, и молча проходили вдоль выстроенных рядами столов. Садится было нельзя, пока Олдс не давал команду. Когда весь взвод становился по стойке смирно у своих стульев, сержант-инструктор ревел: — Вольно! По местам! — Убей! — кричали мы в ответ. Это был первый шаг к тому, чтобы приучить нас к насилию. У нас была одна секунда, чтобы опуститься на стулья, иначе придется подниматься и повторять все сначала. Каждый кандидат носил с собой папку с отрывными листами и конспектами занятий. Преподавателями были в основном офицеры, капитаны и первые лейтенанты, и они придерживались шаблонного метода обучения, принятого в Корпусе морской пехоты. Мы заучивали названия и даты знаменитых сражений и подвиги прославленных морских пехотинцев; выучили четырнадцать лидерских качеств, восемь принципов маскировки и шесть боевых дисциплин. Поначалу учебная программа казалась нелепой. В моем гуманитарном образовании ценились дискуссии, дебаты и тонкие интерпретации сложных идей. Но в бою, говорили нам, редко бывает время для дискуссий и обсуждений. Сложные идеи должны быть упрощены, иначе они так и останутся идеями и никогда не будут воплощены в жизнь. В качестве лидерских качеств были выбраны выносливость, смелость, решительность, надежность, выносливость, энтузиазм, инициативность, честность, рассудительность, справедливость, знания, верность, такт и бескорыстие . Мы зубрили этот, и все остальные списки снова и снова; я заучивал их в классе, в очереди в столовой и ночью в своей комнате. Цель этого, как нам утверждали, — сделать их понимание инстинктивным. Они должны были стать неотъемлемой частью нашего процесса принятия решений и присутствовать во всем, что мы делаем, даже не задумываясь об этом. Один из капитанов встал перед классом и зачитал цитату из Т.Э. Лоуренса, лидера арабского восстания против турок в Первой мировой войне: «Девять десятых тактики определены и преподаются в книгах; но иррациональная десятая часть подобна зимородку, мелькающему в бассейне, и это испытание для генералов. Ее может обеспечить только инстинкт, отточенный мыслью, отрабатывающей этот удар так часто, что в момент кризиса он становится естественным, как рефлекс». Он добавил, что из всего этого одной десятой нас будут учить в ШКО и еще пяти-шести десятым в Школе основной и специальной подготовки (ШОСП). Если нам повезет, мы освоим еще одну или две десятых в наших первых взводах. Последней десятой части можно было научиться только в бою. Для нас эта десятая часть казалась невероятно далекой. ***** В течение первых трех недель я спал на пяти разных койках, поскольку мы постоянно менялись, заполняя бреши в рядах, образованные выбывшими кандидатами. Причины для этого были разными. Двое не справились в трех попытках подряд: «Недостаточно физически подготовлен». Другой не смог усвоить понятия в нашей письменной работе: «Академическая неуспеваемость». Их отчислили, и пока они опустошали свои шкафы, над ними издевался весь инструкторский состав, а потом еще высмеивали, когда они убыли. К четвертому, однако, отнеслись более печально-торжественно. Кандидат Данкин испытывал трудности с первой недели, когда Олдс выделил его отдельно. Обвинение оказалось верным. Я осознал, что превыше всего инструкторы ценят энтузиазм и преданность. Им нужны были кандидаты, обладавшие рвением, способные работать в команде. Кандидат, испытывающий трудности, мог искупить свою вину, если старался изо всех сил, выжимал своими усилиями результат. Данкин выбрал другой подход. Диетические добавки были строго запрещены. Мы пили воду, а не «Гаторейд» [13] , и ели еду из столовой, а не разработанные в лаборатории батончики. Каждого кандидата предупреждали, что если его поймают с какой-либо пищевой добавкой, это будет расценено как нарушение кодекса чести, и приведет к немедленному отчислению с курса. Однажды вечером, когда мы выстроились для вечерней поверки перед отбоем, инструкторы объявили о проверке шкафчиков для личных вещей. В наборе для чистки обуви у Данкина была спрятана бутылка эфедрина. Он стоял и рыдал, а штаб-сержант Карпентер спокойно велел ему собрать вещи и выйти постоять в коридоре. Никаких криков или театральных представлений, просто строгое увольнение, четкое заявление о том, что он не годится в офицеры морской пехоты. Взвод стоял по стойке смирно, молча наблюдая, как он собирает вещи. Никто не произнес ни слова, пока он взваливал на плечи свой вещевой мешок и шел между рядами коек. Данкин нарушил основополагающее правило — доверительные отношения между лидерами и их ведомыми. Лидерские качества являлись не просто списком, который нужно было заучить для сдачи экзамена. Надежность. Честность. Рассудительность. В тот вечер я впервые понял суть отношений между сержантами-инструкторами и кандидатами в офицеры: прежде чем командовать, научись подчиняться . На протяжении десяти недель нами владели инструкторы. Они могли орать и кричать, заставлять нас надевать и снимать носки по пятнадцать раз каждое утро и изводить нас от побудки до отбоя. Но после присвоения офицерского звания власть менялась — кандидаты становились лейтенантами, затем капитанами и полковниками. Они станут командирами, ведущими рядовых морпехов в бой, поэтому инструкторы были очень заинтересованы в том, чтобы отсеять плохих кандидатов до того, как плохие офицеры начнут убивать морских пехотинцев. 3 На половине срока подготовки в Школе кандидатов в офицеры я оказался в центре внимания. Я не умел маршировать, не понимал, насколько важно уметь совмещать правый край пряжки ремня с правым краем верхней пуговицы брюк, и обладал мазохистской реакцией на то, когда на меня кричат — я просто таращился в глаза тому, кто на меня набрасывался, что вызывало новую порцию оскорблений. Олдс так часто выделял меня, что перестал использовать мое имя, и просто говорил: «Так, так, так, смотрите, кто это», — или: «Какой сюрприз». Мне грозило увольнение за «неспособность к адаптации». В пятницу днем все выставили свои складные табуретки в задней части казармы и сидели с прямыми спинами и руками на коленях в ожидании, когда перед нами скажет свою речь командир взвода, капитан Фэннинг. Позже я узнал, что командование взводом в ШКО — это просто резервуар для молодых капитанов, возвращающихся в Куантико для переподготовки и повышения квалификации. Удобная работа, чтобы расслабиться после службы на флоте — ненапряженный график, мало надзора и никакой реальной ответственности. Школой кандидатов в офицеры управляют сержанты, штаб-сержанты и комендор-сержанты — пресловутые «ганни». Но летом 1998 года от меня все еще скрывали правду, и капитан для нас был олицетворением власти. Он вышел в проход, и мы вскочили на ноги. Капитан Фэннинг оказался спокойным и мягким вертолетчиком. Я уставился на серебристые планки на его воротничке и золотые крылышки авиатора, приколотые над левой грудью. Глядя на нас со смесью сочувствия и презрения, он протянул нам по одному листу бумаги и велел садиться. — Осталось пять недель. Задача Школы кандидатов в офицеры — обучать, оценивать и отбирать. В основном отбирать. Мы хотим увидеть, кто обладает потенциалом офицера морской пехоты. Это игра, в которой вы должны играть по определенным правилам. Нашим правилам, правилам Корпуса морской пехоты. Большинство из вас, видимо, спортсмены из колледжей. Кандидаты кивнули, благодарные за человеческую обратную связь. Фэннинг продолжал: — Тогда вы поймете, что это ничем не отличается от футбола: выучите правила и играйте в игру. Поверьте, это еще не настоящий Корпус, поэтому просто выполните то, что должны здесь сделать, а потом продолжите строить свою карьеру и свою жизнь. До начала «Горнила» осталось четыре недели. «Горнилом» называлось наше крайнее контрольное упражнение в Школе. До нас доходили слухи о трех или четырех днях бега по лесу без еды и сна, и, размышляя об этом, я отвлекся, когда Фэннинг опустил взгляд в свои бумаги и сменил тему. — Сегодня я хочу поговорить с вами о лидерстве — о пяти принципах лидерства Корпуса морской пехоты, которые помогли мне на флоте. Я отложил ручку, решив, что сводить столь сложные идеи к списку бесполезно. Однако Фэннинг не просто перечислил пять принципов, он еще рассказал нам, что они означают и как он, будучи офицером, их использовал. — Во-первых, — начал советовать он, — вы должны быть технически и тактически грамотны . Не может быть никакого оправдания тому, что вы чего-то не знаете об оружии, радиостанциях, самолетах или о чем-либо еще, что вы пытаетесь использовать. Быть хорошим парнем — это здóрово, но многие хорошие парни убили половину своих морпехов из-за того, что не знали своей работы. — Во-вторых, принимайте правильные и своевременные решения . — По словам капитана Фэннинга, одной из самых грубых ошибок было ожидание получения всей информации перед принятием решения. В тумане боя у вас никогда не будет всей информации. — Хороший план, решительно исполненный прямо сейчас, — убеждал он, — лучше, чем отличный план, реализованный позже. Будьте решительны, действуйте и будьте готовы адаптироваться. Третий совет Фэннинга был прост: подавайте пример . — Поскольку мы офицеры, все внимание будет приковано к нам. Мы задаем тон, и подразделение будет ориентироваться на наше отношение — хорошее и плохое. Почему нас в Школе волнует, как выглядит ваша форма? — спросил нас Фэннинг. — Потому что вашим морпехам будет не все равно. Неряшливость порождает расхлябанность, а мелкие небрежности ставят нас на скользкую дорожку к крупным. Именно в этом, по мнению морской пехоты, заключалась причинно-следственная связь между выравниванием пряжки моего ремня и выживанием моего будущего взвода. — В-четвертых, знайте своих людей и заботьтесь об их благополучии . — Фэннинг улыбнулся, вспомнив морских пехотинцев, с которыми служил сам. По его словам, они пойдут за вами через врата ада, если поверят, что вы действительно заботитесь о них. — Дело не в вас. — Капитан произнес эту фразу медленно, подчеркивая каждое слово, поясняя, что Корпус существует для рядовых пехотинцев. — Все остальные — в том числе и вы, начинающие офицеры-морпехи, — всего лишь поддержка. — И наконец, — напутствовал нас Фэннинг, — обучайте своих людей как единую команду . — Хороший моральный дух и esprit de corps подразделения зависят от того, насколько каждый человек чувствует себя его частью. Морпехи должны знать работу друг друга. — Это касается и вас, и вашего взводного сержанта, — добавил он. Новому лейтенанту и его заместителю придется разделять свои обязанности, поскольку слишком часто, пояснял капитан, командиры взводов сосредотачивались на выполнении боевой задачи, а сержанты — на благополучии личного состава. — Каждый из вас должен делать и то, и другое. — Фэннинг довел эту мысль до конца, задав вопрос: — В чем разница между вами и вашим взводным сержантом? — Сделав паузу, он затем сам же и ответил на этот вопрос. — Всего одна пуля. Капитан Фэннинг не был генералом Джорджем С. Паттоном, стоящим перед американским флагом, он не разглагольствовал и не размахивал пистолетом в воздухе, но именно поэтому его слова нашли во мне отклик. Он дал нам возможность заглянуть за пределы фантазийного мира Школы кандидатов в офицеры. Мы начали понимать связь между тренировками и игрой, между ложным давлением и настоящим прессингом. Капитан Фэннинг объяснил нам цель игры. С того дня я принял правила и жил по ним. Когда нас дрючили по разделениям, я старался двигаться быстрее и кричать громче всех. Когда Олдс заставлял меня выкрикивать речёвку, я делал это с душой и никогда не отступал. Его перестало волновать, что мои выкрики сбивают взвод с толку. Маршировка не имела значения. Речь шла о хладнокровии под давлением. Речь шла об отстраненности. Мы должны были сохранять способность мыслить, когда вокруг нас рушился мир. Не ради себя, а ради наших морпехов. ***** Начиная со следующего дня, мы получили двадцать четыре часа отдыха. Отец забрал меня у ворот гарнизона Куантико и на целый день отвез в Аннаполис. Я попытался описать ему Школу кандидатов в офицеры, но стресс и хаос были смехотворны и находились за миллион миль от меня. Меня смущало, что они меня слишком задевают. В конце концов, это была подготовка, не более чем летняя работа. Но было и кое-что еще. Пули были холостыми, крики — притворными, но испытание было настоящим. По собственному признанию морской пехоты, меня проверяли, есть ли у меня все необходимое для того, чтобы стать боевым командиром. Это был обряд посвящения, гонки на колесницах или дуэль моего поколения. Мне хотелось пройти это испытание больше, чем что-либо в своей жизни. Когда я рос, я испытывал себя на спортивной площадке. Неудачную игру в футбол или проигранную партию в лакросс можно было пережить — посочувствовать товарищам по команде и с нетерпением ждать следующей недели. В колледже я никогда не испытывал себя по-настоящему. Я упорно трудился, чтобы добиться хороших результатов, но никогда не сомневался в результате. С первого дня первого курса я знал, что закончу колледж. В ШКО я мог потерять свое место, и мог потерять ее в любой момент. Будущее исчезло, а вместе с ним и мои эгоистичные побуждения. Я существовал только в настоящем. Единственное, что поддерживало меня, — это принадлежность к группе, осознание того, что каждая ошибка делает моих товарищей немного слабее. Групповые наказания, которых избегает бóльшая часть американского общества, являлись неотъемлемой частью Школы кандидатов в офицеры. Взводы сражаются всем подразделением, они живут или умирают всем составом, поэтому нас и дисциплинировали как подразделение. Прозрение пришло однажды утром на следующей неделе, когда я зафиксировал свое тело в упоре лежа — верхнем положении для отжиманий от пола. Сержант Олдс поставил в эту позу весь взвод, пока ругал кандидата в дальнем конце казарма за потертости на ботинках. Смысл состоял не в словах Олдса, а в осознании того, что дело не в том, сколько мы можем взять, а в том, сколько мы можем отдать. ***** По мере того, как шел последний месяц лета, дни, казалось, начали ускоряться. Проезжая на автобусе через ворота Куантико, я чувствовал себя так, будто это было очень давно; вспоминал свои ранние ошибки и смеялся — по крайней мере, они продержали меня здесь достаточно долго, чтобы я мог на них учиться. До «Горнила», во время которого в одном финальном физическом испытании собирались воедино все классы, оставалась всего неделя. Ходили слухи о церемонии после «Горнила», на котором нам должны были вручить знак в виде орла, глобуса и якоря — традиционный символ морской пехоты, знак того, что мы выжили. В крайнюю неделю каждый день заканчивался так же, как и начинался: наш взвод выстраивался в шеренгу вдоль всей длины казармы. Мы стояли в строю в коричневых футболках, зеленых шортах и тапочках для душа. Сержанты-инструкторы прохаживались мимо, в основном ругая нас, но затем включая несколько крупиц похвалы. — Вы худшие из всех кандидатов, которых мы видели. Самые медленные. Самые тупые. Самые эгоистичные! — Олдс указывал на разных кандидатов при каждом уничижительном слове, и я выдохнул, когда он перешел к делу, не указав на меня. — Мы все равно можем отправить большинство из вас обратно в колледж. Возвращаться к игре в теннис, смешивать мартини и думать, что вы лучше тех мужиков, которые защищают вашу свободу. — Он не блефовал; на той неделе мы потеряли еще одного товарища по взводу — на этот раз из-за стрессового надлома. — Но у некоторых из вас есть сердце. И мы сделаем из этих кандидатов морских пехотинцев. Они отправятся убивать коммунистов ради Сюзи Краснощёлки! — Сюзи являлась собирательным образом, используемым в морской пехоте для обозначения всех ветренных жен и подружек, которых мы оставляли на гражданке [14] . Для Олдса не было ничего святого в нашей жизни, кроме нашей способности руководить морскими пехотинцами. В завершение он дал один из своих самых часто повторяемых советов: — Маленькое сердце поможет вам пройти в морской пехоте долгий путь! Мы восприняли это как похвалу. По окончании каждого ночного монолога мы гидратировались. «Гидратироваться» — это еще одно слово в морпеховском лексиконе. Морпехи не пьют, они гидратируются. Многие из пострадавших нашего взвода провели свой последний час в качестве кандидатов в офицеры морской пехоты, растянувшись в ванне со льдом, ужаленные ректальным термометром, который назывался «серебряной пулей». Тепловой удар в июле в Вирджинии не делает различий между высоким и низким, черным и белым, хорошим и плохим кандидатом; он знает только гидратированных и обезвоженных. Поэтому ночному приказу пить никто не сопротивлялся. Мы откидывали голову назад, и вливали в глотку целую флягу воды, держа пустую флягу вверх дном над головой в доказательство того, что она пуста. Некоторые кандидаты с трудом удерживали в себе такое количество жидкости, выплескивая потоки срыгиваемой воды в проход, чтобы омыть ноги сидящих по другую сторону людей, которые стоически таращились перед собой, чтобы избежать гнева прохаживавшихся инструкторов. Глубоко оскорбленный Олдс указывал на лужи. — Это мой дом. До подъема вода должна быть убрана. И никому из вас, черви, лучше не вылезать сегодня из своих коек. Приказ морской пехоты гласит спать, — вот и спите! По команде «Отбой!» мы забирались на свои койки, но и тогда день еще не закончился. Мы лежали в позе смирно, руки по швам со сжатыми кулаками и большими пальцами на воображаемых брючных швах, пятки вместе, ноги под углом сорок пять градусов, глаза на потолке. Олдс стоял в центре казармы, положив руки на бедра. — Приготовились! Это слово вырвалось не изо рта, и даже не из легких, а откуда-то из глубины души, известной только инструкторам по начальной подготовке и итальянским тенорам. — Запеееееее… ВАЙ!!! — От замка Монтесумы до берегов Триполи…! — Сорок пять голосов в первую неделю, потом сорок один, потом тридцать восемь по мере того, как продолжалось лето, выкрикивали «Гимн морских пехотинцев» . Не «Гимн Корпуса морской пехоты», а «Гимн морских пехотинцев», — песню, которая принадлежала морпехам. — Первыми сражаемся за право и свободу, и храним нашу честь в чистоте. — В эти слова, выкрикиваемые в потолок, вкладывалась вся гордость, все стремление, все сердце. — Если армия и флот когда-нибудь заглянут на небесные пейзажи, они увидят, что улицы охраняют морские пехотинцы Соединенных Штатов! Этот момент в конце исполнения гимна, когда в ушах воцаряется тишина, и я мог слышать, как мои коллеги-кандидаты переводят дыхание, стал моим любимым временем за весь день. — Чем больше мы потеем в мирное время, тем меньше проливаем крови на войне . Спокойной ночи, кандидаты. — Сержант Олдс всегда говорил «мы», а не «вы». Он гасил свет, оставляя нас в темноте в полной готовности с вращающимся аэродромным маяком, вспыхивающим на стенах. ***** Седьмого августа я проснулся рано. Обычно я был настолько измотан, что спал до самого утра, но сейчас я был взволнован. В этот вечер начиналось «Горнило». До выпуска оставалась всего одна неделя. Мы потели на утренней тренировке и маршировали в столовую. Теперь взвод функционировал как единый организм, работающий на собственных силах. Мы вышагивали по парадному плацу, выкрикивая свою собственную речевку. Когда мы пересекали мостик, я увидел, что штаб-сержант Карпентер наблюдает за нами с бетонной площадки у входа в столовую. Выглядел он сурово. Подняв руку, чтобы прервать наше шествие, он жестом пригласил нас подойти ближе. — Кандидаты, подойдите ближе и слушайте внимательно! — Я ожидал, что нас будут ругать за какой-нибудь воображаемый проступок, например за то, что мы оставили грязь на полу казармы. — Террористы напали на американские посольства в Кении и Танзании. Взорвали их. Эти посольства охраняют морские пехотинцы. Некоторые из моих братьев по оружию — ваших будущих братьев — возможно, мертвы. Это должно вас взбодрить и приучить к запаху крови. Вы все становитесь частью растущей отрасли. А теперь марш в столовую! Мы жили в информационном вакууме — ни прогнозов погоды, ни бейсбольных матчей, ни анализа уничтожения двух американских посольств. В очереди за едой кандидаты срочно перешептывались о произошедшем. — Что это значит? — Война. — Чушь собачья. Это ничего не значит. По крайней мере, не для нас. Парни из флота, может быть, и сыграют, но не мы. — Может быть, со временем. — Не может быть. Это же не Третья мировая, просто пара взрывов. Мы выпустим по ним несколько ракет, и на этом все закончится. Вот, черт, опять блинчики подгорели. ***** В десять часов началось «Горнило». После насыщенного дня сержант Олдс, как обычно, заставил нас спеть гимн, но вместо того чтобы погасить свет, мы взвалили на плечи рюкзаки и покинули расположение, чтобы отправиться в десятимильный поход по темному лесу. Олдс больше не кричал; он просто говорил нам, что делать, и мы это делали. Мы двинулись в путь по гравийной дороге двумя колоннами. Я шел рядом с Дэйвом. Он улыбался и насвистывал, неустанно поднимая настроение, и в где-то в глубине души я ожидал, что он начнет скакать. Когда мы свернули с дороги, взвод растянулся в одну колонну по узкой грунтовой тропе. Шли мы параллельно болоту, которое я видел из автобуса, и миновали аэродром, где базировался президентский вертолет «Морпех № 1». Куантико больше не казался тюрьмой. На рассвете сержант Олдс сказал, что настало время для «Куигли». Я уже слышал о этом; мы все об этом слышали. Бóльшая часть программы подготовки в Школе кандидатов в офицеры успешно держалась в секрете, поэтому каждый день приносил нежелательные сюрпризы, но этот грязный окоп стал иконой подготовки в Куантико, о которой в своих речах вспоминали даже генералы. Мы бежали трусцой по тропе через лес. После ночи, проведенной в беготне без сна, мы спотыкались даже на половине скорости. Температура уже перевалила за девяносто градусов [15] , и моя униформа уже пропиталась пóтом. При каждом шаге фляги бились о бедра, а лямки рюкзака врезались в плечи. Кандидаты вытянулись вдоль тропы, подбадривая друг друга. Задыхаясь, я вышел на поляну и увидел, что тропа исчезает в болоте. Через него тянулся деревянный помост, явно предназначенный не для меня. Мой путь пролегал через грязь под колючей проволокой рядом с помостом. Я нырнул под первую проволоку в вонючую пресную жижу, желая произвести впечатление на инструкторов своим задором. Болото оказался глубже, чем ожидалось, и я погрузился под воду. Придя в себя, я начал ползти, пробираясь вперед по грязи. Другой кандидат пробирался впереди меня, и я поставил перед собой цель сократить расстояние между моими руками и его ботинками. Внезапно он встал прямо, крича и размахивая руками. С его руки свисало что-то длинное и черное: змея. «Господи! — подумал я, — здесь же змеи». Я начал приподниматься, но тут мне между лопаток угодил каблук ботинка, и я улетел лицом вперед под воду. — Что ты себе позволяешь, мальчик? А ну, ползи! — Слушаюсь, сержант-инструктор! Вышло неразборчиво, потому что грязь прилипла к нёбу, как арахисовое масло. Я продолжал тянуть себя вперед, мимо кандидата со змеей на руке. Инструктор, который пнул меня, ждал, когда я выберусь из «Куигли». — Нельзя ставить под угрозу выполнение боевой задачи и позволить себя убить из-за маленькой безобидной змейки! Даже из-за большой ядовитой змеи! Всегда должна соблюдаться дисциплина! А теперь убирайтесь с глаз моих! Его мысль была ясна: дисциплина больше всего нужна тогда, когда ее труднее всего поддерживать — когда вы устали, голодны, находитесь вне зоны комфорта . Следующие два дня я боролся за то, чтобы оставаться начеку, сохранять дисциплину и не отвлекаться на окружающих меня кандидатов. Мы работали в составе отделений по двенадцать человек, сменяя друг друга в качестве командира отделения и атакуя через акры влажного леса. Наша тактика была незамысловатой: как можно тише подойти к цели, а затем атаковать ее, ведя бешеный огонь холостыми патронами из наших винтовок M-16. Задача Школы заключалась скорее в том, чтобы укрепить дух, чем научить нас каким-то навыкам. И в первую, и во вторую ночь шел дождь, спали мы в палатке времен Корейской войны, которая, казалось, была создана для того, чтобы собирать воду и выливать ее на нас. Уснуть не давали дождь и изнуряющий голод (еда нам выдавалась лишь один раз в день). К третьему дню на покрытых грязью лицах кандидатов, окружавших меня, отражались бесчисленные атаки и долгие перебежки со всем нашим снаряжением, которые мы пережили. Всего за несколько часов до окончания «Горнила» я рыл яму, чтобы не заснуть. — Какого черта ты делаешь, кандидат? — Голос Олдса подсказывал, что, чем бы я ни занимался, это не то, чем мне следовало бы делать. — Копаю окоп, сержант-инструктор Олдс! — Что копаешь? — Лисью нору. — Я приостановился, пытаясь стать по стойке смирно, держа лопату и приподнимая каску, чтобы лучше его развидеть. — Лисы роют норы, чтобы спрятаться в них, а морпехи роют стрелковые ячейки, чтобы убивать из них врагов. Ты планируешь прятаться в своей норе или использовать ее как оружие для убийства врага [16] ? В морской пехоте оружием может быть все; это был совершенно новый образ мышления. Моя пластиковая ложка от сухого пайка MRE [17] была оружием, если я использовал ее в качестве изолятора на радиоантенне, чтобы разговаривать с самолетами и вызывать авиаудары. — В качестве оружия, сержант-инструктор. — Хорошо. А кто будет охранять тебя, пока ты копаешься в этом оружии? Я посмотрел в кусты, выискивая глазами трех других кандидатов из своей огневой группы. Они храпели. — Кандидат, морские пехотинцы все делают парами . Мы сражаемся парами, патрулируем парами, копаем парами. Отправишься на службу в Таиланд, и увидишь, что мы даже трахаемся парами. Морпеха в одиночку легко убить, а морпеха с напарником убить чертовски трудно. Не позволяй мне снова поймать тебя одного. Обучайте своих людей как единую команду . Я проклинал себя за то, что позволил усталости взять верх. Позже утром мы собрали свое снаряжение и вернулись на парадный плац. Огромные серые вертолеты CH-53 «Супер Стэллион», размером больше школьного автобуса, ждали, чтобы переправить нас в Школу основной и специальной подготовки. Это был мой первый полет на вертолете. Мы сидели на нейлоновых скамейках по бокам грузового отсека, и я смотрел через хвостовую рампу на плац и наши казармы, проплывавшие под нами. Пересекая шоссе I-95, я смотрел вниз на машины, заполненные пассажирами. Чистые, сытые, отдохнувшие люди, размеренные дни. Я понял, что ни с кем из них не поменялся бы местами. Когда все собрались на краю посадочной площадки ШОСП, кандидатов разбили на четверки. Каждую группу встречал второй лейтенант. Эти люди побывали в «Горниле» незадолго до этого и знали, что нас нужно отвести прямо в столовую. Мы наполнили свои тарелки макаронами и пиццей и медленно поели. Ни один сержант-инструктор не выстроился вдоль проходов к нашим местам. Никто не угрожал нам за то, что мы оглядываемся по сторонам или не держим каблуки ботинок вместе. Все выглядело как бунт. Мы вернулись за второй порцией. У входа в столовую взвод построился. Мы были грязными, но стояли прямо, по стойке смирно. Наши ряды и колонны были идеально выровнены. Сержант Олдс прошелся вдоль каждого ряда, останавливаясь перед каждым кандидатом, чтобы пожать ему правую руку и вложить в левую холодный кусок металла. Я надеялся, что Олдс скажет мне что-нибудь ободряющее, может быть, отметит мои успехи или скажет, что ему понравилось мое присутствие в классе. Вместо этого он посмотрел на меня немигающими глазами и сказал: — Ты еще не закончил. Но мы закончили. У меня в руках был заветный значок в виде орла, глобуса и якоря. Когда Олдс перешел к следующему кандидату в строю, я украдкой взглянул — дюймовый в поперечнике и анодированный в черный цвет, он был булавкой, предназначенной для ношения на парадной форме. Это был символ морской пехоты, увековеченный на наклейках на бамперах и бейсболках по всей Америке. С ним я мог вернуться в колледж на выпускной курс. Когда я вернусь в Куантико, то буду уже в звании второго лейтенанта. 4 Двенадцатого июня 1999 года в библиотеке Бейкера Дартмутского колледжа я поднял правую руку, чтобы принять присягу в качестве второго лейтенанта Корпуса морской пехоты. «Торжественно клянусь, что буду поддерживать и защищать Конституцию Соединенных Штатов от всех врагов, внешних и внутренних». Мама прикрепила золотые планки к моим погонам, а отец подарил мне мамелюкскую саблю. Из своего летнего пребывания в Куантико я знал, что меч — это напоминание об экспедиции лейтенанта Пресли О’Бэннона против берберийских пиратов в 1805 году. Но я понятия не имел, что значит быть морским пехотинцем. Надев впервые свою парадную форму, я почувствовал себя самозванцем в костюме на Хэллоуин [18] . После окончания Школы кандидатов в офицеры я мог уйти из морской пехоты без всяких обязательств. Корпусу морской пехоты нравилась эта программа, потому что она привлекала людей, которые в противном случае могли бы не подписаться на четырехлетний курс подготовки. Кандидатам она нравилась тем, что мы могли вернуться в свое учебное заведение на год и решить для себя, хотим ли мы возвращаться в морскую пехоту на более длительный срок. Для меня это было совсем не решение. Школа зацепила меня; не зря же я пережил десять недель в Куантико. Мои однокурсники скоро отправятся в аспирантуру и на работу в консалтинг, но наши пути еще не разошлись. Мы по-прежнему жили в одном мире. Выйдя вместе на залитую солнечным светом Ганновер-Грин-Лэйн, я почувствовал первый укол приближающейся разлуки. Я уже заметил едва заметные изменения в своем мировоззрении. Моя терпимость к абстрактным теориям и академическому позерству испарилась. Вместо занятий по философии и классическим языкам я стал тяготеть к национальной безопасности и текущим событиям. Когда морские пехотинцы отправились в Косово, Македонию и Либерию, я каждый день следил за их успехами. Мировые проблемы казались мне ближе и роднее. ***** В воскресенье в ноябре 1999 года я получил приказ прибыть в Шосновной и специальной подготовки. По дороге в Куантико из дома моих родителей в Балтиморе я свернул с шоссе в Росслине, штат Вирджиния. Это было спонтанное решение. Там, высоко на холме над Потомаком возвышался военный мемориал морской пехоты. Последний раз я посещал его в детстве, и мне захотелось увидеть его снова. Ночь была звездной и холодной, за рекой ярко сияли памятники Вашингтона. Прожекторы освещали статую. Американский флаг развевался над пятью безликими морскими пехотинцами и санитаром ВМС, созданными по образцу фотографии поднятия флага на Иводзиме в 1945 году Джо Розенталя, получившего за нее Пулитцеровскую премию. Мне импонировала анонимность статуи. Шесть человек. Ни имен, ни званий, ни отличительных признаков. Просто морские пехотинцы. Обойдя мемориал, я прочитал список сражений, выбитых золотом на гранитном основании. Революционная война, когда в газете появилось объявление о поиске «нескольких хороших людей» для новой морской пехоты. Испанская война, когда корреспондент Ричард Хардинг Дэвис сообщил: «Морские пехотинцы высадились и хорошо владеют обстановкой». Белле Вуд, где в 1918 году первый сержант Дэн Дейли поднял своих людей в атаку, крикнув: «Вперед, сукины дети. Или вы хотите жить вечно?» Иводзима, где при захвате острова размером в одну восьмую часть Вашингтона, округ Колумбия, погибло около шести тысяч морских пехотинцев и еще 17 тысяч было ранено: «Необыкновенная доблесть стала общей добродетелью». Чосинское водохранилище в Корее, где Первая дивизия морской пехоты пробивалась из китайской ловушки в такую холодную погоду, что замерзал даже бензин. Ливан, где 23-го октября 1983 года прозвучал первый выстрел в террористической войне — бомба, заложенная в грузовике, разорвалась в казармах морской пехоты, убив 241 американца. Выгравированная полоса с названиями военных кампаний взволновала меня. Но не прошлое заставило меня задуматься, не уже выгравированные имена. Рядом с ними было пустое пространство, отведенное для еще не разыгранных сражений. Я смотрел на гладкий черный камень с золотыми вкраплениями и пытался представить себе грядущие названия. В ту тихую ночь 1999 года казалось немыслимым, что я могу стать их частью. ***** Здания ШОСП, располагавшиеся в месте, называемом Кэмп-Барретт, были больше похожи на полуразрушенный муниципальный колледж, чем на колыбель офицерского корпуса морской пехоты. В то первое утро понедельника я наблюдал за лейтенантами, снующими туда-сюда между занятиями. Они несли портфели и пластиковые кружки для кофе, совсем как аспиранты. Дюжина безымянных зданий Кэмп-Барретт включает в себя две казармы, несколько аудиторий для занятий, бассейн, кинотеатр и оружейную комнату, и все они окружены ровными участками травы, которые служат игровыми полями, когда не используются в качестве вертолетных площадок. Единственная отличительная черта комплекса — Железный Майк, бронзовая статуя морского пехотинца, который держит винтовку в правой руке, а левой машет невидимым людям. Это название является ошибочным, поскольку на самом деле речь идет о подполковнике Уильяме Лефтвиче. В 1970 году полковник Лефтвич командовал Первым разведывательным батальоном во Вьетнаме. Мы, новоиспеченные лейтенанты, ничего не знали о Первом разведывательном батальоне, кроме того, что он мог похвастаться лучшим значком подразделения во всей морской пехоте: череп и скрещенные кости, наложенные на голубой ромб Первой дивизии морской пехоты, окруженный словами «Быстрый, безмолвный, смертоносный» [19] . Полковник Лефтвич вылетал вместе со своими людьми на все срочные эвакуации своих разведывательных групп. Это были самые опасные операции — группы, которые запрашивали срочную эвакуацию, обычно уже были обнаружены, несли потери и преследовались более крупными силами противника. В один из штормовых дней, после спасения группы с позывным «Бросок», вертолет, на борту которого находились Лефтвич и его морпехи, врезался в горный склон, в результате чего все находившиеся на борту погибли. Именно рядом с Железным Майком в то утро собрался наш класс. Я стоял у статуи, снова осознавая, что меня сознательно приобщают к истории Корпуса и его героев. Вокруг меня расположились шесть взводов роты «Альфа», 224 новоиспеченных вторых лейтенанта. Рядом со мной стоял долговязый парень с ироничной улыбкой, и я повернулся, чтобы представиться. Он пожал мне руку и произнес: — Джим Бил. Теннесси. В то утро я не мог знать, как много общего будет у нас с Джимом в ближайшие два года. Я знал только, что его спокойная уверенность вселяла надежду — еще один показатель того, что ШОСП будет отличаться от Школы кандидатов в офицеры. Комната Джима в казарме находилась рядом с моей. Взводы из сорока лейтенантов делились на отделения по тринадцать-четырнадцать человек, а отделения — на огневые группы по четыре-пять человек. Мы с Джимом являлись половинкой своей огневой группы. Следующие шесть месяцев мы провели в Кэмп-Барретт, обучаясь всем основным навыкам, которые понадобятся нам как офицерам морской пехоты. Мантра Корпуса гласит: «Каждый морской пехотинец — стрелок» . Ее следствие — «Каждый офицер морской пехоты — командир пехотного взвода» . В морской пехоте летчики самолетов, клерки и водители грузовиков — все они в первую очередь пехотинцы. В ШОСП нас должны были научить этим базовым пехотным навыкам, а также всем правилам, положениям и административным требованиям, которые являются частью армии мирного времени. Самой обсуждаемой темой для разговоров в ШОСП был выбор ВУС. Военно-учетные специальности — это конкретные профессии в Корпусе: авиатор, артиллерист, снабженец, танкист, пехотинец и множество других, и все они конкурсные. По различным специальностям нас распределяли в соответствии с рейтингом успеваемости в классе. Самой желанной из них была пехота. Президент Гарри Трумэн однажды сказал, что морская пехота обладает пропагандистской машиной, уступающей только сталинской, — и он был прав. У меня, даже как у только что принятого на службу офицера, о Корпусе сложилось впечатление, как об одной из самых способных и готовых к тяжелой работе боевых организаций, — только зубы и никакого хвоста [20] . Я был потрясен, когда командир моего взвода, капитан Макхью, сказал своим лейтенантам, что только 10 процентов из нас станут пехотными офицерами, остальные отправятся в другие боевые подразделения — артиллерию, плавающие штурмовые машины и танки — или на обеспечивающие должности, такие как снабжение, администрация и даже финансовое управление. Макхью настоятельно рекомендовал нам сохранять непредвзятость и узнавать о каждом ВУСе, прежде чем решать, на какую из них претендовать. Я кивнул, но знал, что меня устроит только одно: пехотный офицер. Мне нужна была чистота человека с оружием, преодолевающего большие расстояния пешком, ориентирующегося, преследующего, рассчитывающего, использующего личное мастерство. Я не мог позволить самолету или танку встать у меня на пути, и уж точно не собирался сидеть за письменным столом. Я хотел пройти испытание, чтобы понять, есть ли у меня то, что нужно. Недавно Корпус морской пехоты объявил о начале вербовочной кампании в свои ряды под девизом «Никто не любит воевать, но кто-то должен знать, как». Его потом отменили, потому что морские пехотинцы действительно любили сражаться, а начинающие офицеры морской пехоты хотели сражаться. Жизнь пехотинца была беспорочной. Я чувствовал преемственность с другими пехотинцами, которая тянулась еще со времен Фермопил. Оружие и тактика могли меняться, но это были лишь аксессуары — люди оставались прежними. Во времена спутников и ракетных ударов та часть меня, которая считала, что я родился слишком поздно, тянулась к пехоте, где храбрость все еще имеет значение. Быть морским пехотинцем — это не о деньгах на аспирантуру или обучение какому-то навыку; это был обряд посвящения в обществе, которое стало настолько мягким и однородным, что само это понятие часто вызывало насмешки. В первую неделю нашего пребывания в ШОСП капитан Макхью попросил нас подготовить список выбранных нами ВУС с первого по двадцать четвертый. Он сказал, что будет использовать эти списки при оценке нас в течение следующих месяцев и сделает все возможное, помня о первостепенных «потребностях службы», чтобы назначить нас на одну из трех лучших специальностей. Я представил бумагу, в которой указал, что три моих лучших варианта — это пехота, пехота и пехота. — Лейтенант Фик. — Капитан просмотрел листы и вызвал меня вперед. В его голосе звучала боль. — Не изображайте из себя умника. Запишите три варианта. — Все, чего я хочу, — это стать пехотным офицером, сэр. — Мы не всегда получаем то, что хотим, лейтенант. Половина людей в этом классе хотят быть «ворчунами» [21] . Морская пехота направит вас туда, где вы нужны морской пехоте. Единственный способ получить любую работу — это стать первым в классе. Как вы думаете, вы сможете стать лучшим в этом классе? Помня о том, как я боролся за то, чтобы вообще закончить ШКО, не говоря уже о том, чтобы занять первое место, я выбрал в качестве второго и третьего вариантов штурмовые машины и танки. ***** Школу основной и специальной подготовки я полюбил так же сильно, как вознавидел Школу кандидатов в офицеры. Джим шутил, что аббревиатура ШОСП расшифровывается как «Кровоточащий сфинктер» [22] , но темп подготовки был высоким, материал — актуальным, и нас наконец-то обучали, а не отсеивали. Первый месяц мы провели на стрельбище, учась стрелять из винтовок М-16 и 9-мм пистолета «Беретта». Некоторые из моих однокурсников были охотниками с тех пор, как научились ходить, тогда как я стрелял из пистолета всего два или три раза в жизни. Корпус морской пехоты — это оружейный клуб, и пехоты это касалось больше всех, и я понимал, что начинаю с отставания. У меня было три недели, чтобы уделить этому внимание и научиться стрелять. В последнее утро, в день квалификационных стрельб, мы должны были стрелять на результат, и от этого зависело, какой значок мы будем носить на униформе. Те, кто едва прошел квалификацию, становились просто стрелками, выше них — меткими снайперами, а лучшие стрелки получали квалификацию эксперта [23] . — Это как презервативы, — объяснил Джим. — Большие, очень большие и очень-очень большие. Я посмеялся, но, по моему мнению, ни один уважающий себя пехотный офицер не мог предстать перед своим первым взводом с чем-то меньшим, чем значок эксперта по огневой подготовке. Курс стрельб из стрелкового оружия на известные дистанции включает в себя медленную и быструю стрельбу по ростовым и грудным мишеням на дистанции двести, триста и пятьсот ярдов. Медленная стрельба ведется с темпом примерно один выстрел в минуту из положения сидя, с колена и стоя. Быстрая стрельба подразумевает выстрел, повторное прицеливание и снова выстрел — в темпе десять выстрелов за минуту. Прицеливание осуществлялось через открытые механические прицелы, без использования оптики, и мы узнали, что хорошая стрельба — это вопрос дисциплины. Здесь нет никакого дзена и почти отсутствует элемент удачи. Делайте то, что вам говорят, и вы попадете в цель. В Корпусе учат трем основам меткой стрельбы: прицельной картинке, опоре на костную структуру скелета и естественной точке прицеливания. Прицельная картинка — это совмещение переднего и заднего прицельных приспособлений винтовки с мишенью, что достаточно просто. Опора на скелет означает упирание винтовки в самую устойчивую поверхность — кость. Мышцы и сухожилия дрожат и трясутся, но кость, опирающаяся на землю, — это как штатив для фотоаппарата. Третий элемент, естественная точка прицеливания, является самым важным. С каждым вдохом стрелка дуло винтовки приподнимается. С выдохом оно опускается в естественную точку покоя между вдохами — естественную точку прицеливания. Сделайте естественной точкой прицеливания «яблочко» мишени, нажмите на спусковой крючок в конце выдоха, и вы попадете в мишень. На протяжении двух недель мы изучали основы стрельбы, прибывая на стрельбище в предрассветной темноте и оставаясь там до полудня. Я понял, что ключом к успеху является постоянство, и маниакально следил за этим: одинаковый (легкий) завтрак каждое утро, одинаковые слои одежды, одинаковый способ чистки винтовки в конце каждого дня. Погода была великолепной: прохладное утро сменялось теплым солнцем, ветра почти не было. Идеальная погода для стрельбы. На третьей неделе мы начали стрелять на результат, но в зачет шел только четверг. На курсе огневой подготовки можно было набрать 300 возможных очков, и для получения квалификации эксперта мне нужно было набрать 220. В понедельник я выбил 180. Во вторник — 210. В среду — 220. Зависнув на этой высоте, я лег спать в среду вечером, думая о постоянстве. Я должен был повторить все идеально. Единственным элементом, не зависящим от меня, была погода. Я проснулся в 04:00 в четверг и распахнул жалюзи на своем единственном окне. По стеклу хлестал дождь, на ветру танцевали голые деревья. Холодное декабрьское утро. Проклятье. Мы забрали оружие из оружейной комнаты и расположились на парковке у Грейвс-холла, чтобы отправиться в трехмильный поход на стрельбище. Менее чем через час после того, как я вылез из теплой постели, я уже поднимался на холм с метким названием «Сердечный холм» — крутой подъем от русла ручья, который усложнялся грязью, тяжелым рюкзаком и вереницей блюющих лейтенантов, чьи завтраки оказались сытнее моих. Когда мы добрались до полигона, было еще темно. Через двести ярдов тумана я едва мог различить красные ветровые флажки. Они хлопали параллельно земле — это был самый сильный ветер, при котором я когда-либо стрелял. Усевшись в темноте на свою коробку с патронами, я дрожал и ждал, когда станет достаточно светло, чтобы начать. Я размышлял об основных принципах стрельбы, отмораживая себе задницу на замерзшей земле на двухсотярдовом огневом рубеже. Прицельная картинка, опора на кость, естественная точка прицеливания. Делайте то, чему вас учили, и вы попадете в мишень. По телу пробежали мурашки. В рюкзаке лежали свитер и куртка, но я боролся с желанием надеть их. Постоянство. Я не надевал куртку в теплые дни в начале недели. Лишний миллиметр ткани на моей руке сейчас мог оказать огромное влияние на маленький черный диск в пяти футбольных полях от меня. Я заставил себя согреться. — Магазин на десять патронов, заряжай! — Голос руководителя стрельб доносился сквозь туман со своего места в башне над нами и позади нас. — Приготовиться! Я перевел рукоятку заряжания в заднее положение и дослал патрон в патронник. — Стрелки, вы можете стрелять, когда появятся ваши мишени. Я успокоил дыхание, позволив дулу подниматься и опускаться естественно. Отцентрировал мушку винтовки в целике заднего прицельного приспособления и навел ее на черную мишень. Подтянул локти к телу, скорчившись в грязи, чтобы создать единую связь между винтовкой, костью и грязью. Дыша естественно, я делал небольшие поправки, пока с каждым выдохом мишень не оказывалась в центре моего прицела. Затем нажал на спусковой крючок. Сильно вправо. Я набрал на барабанчике боковую поправку, чтобы скорректировать порывы ветра, и снова выстрелил. Сильно вправо. Расслабься. Дыши ровно. Вернись к основам. Не обращай внимания на отвлекающие факторы. Нет ни холода, ни дождя, ни ветра. Делай то, чему тебя учили. Линия прицеливания. Хорошая опора. Легкий спуск. В яблочко! Следующие все двадцать выстрелов ушли в черный круг мишени. Стрельба была механической, заученной. Ключ, как мы слышали много раз, заключался в том, чтобы отработать удар и сделать его инстинктивным. Единственный навык, который требовался, — это усвоение уроков тех, кто был раньше. К тому времени, как я ушел с пятисотярдового рубежа, я набрал 231 очко. ***** Усвоение институциональных уроков — главная тема занятий в ШОСП. Наши преподаватели любили указывать на стопку учебников по тактике на каждом из наших столов и говорить: «Эти книги написаны кровью лейтенантов и капитанов, которые шли до вас. Учитесь на их ошибках, и не повторяйте их». Корпус морской пехоты придерживается философии «ползи-ходи-бегай», поэтому бóльшую часть времени мы проводили в классе, а затем отправлялись в лес, чтобы отработать полученные знания. Поначалу это обучение было шаблонным, как и в Школе кандидатов в офицеры. Мы заучили процесс управления войсками из шести этапов, которые обозначаются аббревиатурой BAMCIS. Начать планирование; организовать рекогносцировку; провести рекогносцировку; завершить план; отдать приказ; проконтролировать [24] . При выработке своего плана, для оценки тактической обстановки, мы использовали факторы METT-T: боевая задача; противник; местность; имеющиеся в наличии войска и огневая поддержка; наличие времени [25] . И самое главное — мы начали отдавать приказы. Не выкрикивать команды в разгар атаки, а оформлять многостраничные письменные документы, подготовленные по форме из пяти параграфов, называемой SMEAC: обстановка; боевая задача; выполнение задачи; администрация и материально-техническое обеспечение; управление и связь [26] . Нами были написаны десятки таких приказов. Подготовка в ШОСП выходит далеко за рамки заучивания, превращаясь в некую смесь шахмат, истории, бокса и теории игр. Мы изучали туман и трение войны, то, как самые простые вещи становятся сложными. Во время письменного теста по этому предмету преподаватели включали на полную громкость группу Metallica , бросали нам в головы теннисные мячи и брызгали в лицо из водяных пистолетов. Урок заключался в том, чтобы сосредоточиться: не обращать внимания на отвлекающие факторы и делать свою работу. Мы узнали о динамичности войны. Мы не будем сражаться с восковыми человечками в замках. По словам наших инструкторов, «у врага тоже есть голос». Когда мы противостоим воле противника, мы сражаемся с людьми, которые также сражаются с нами. Они будут учиться точно так же, как учимся мы. Их тактика будет меняться по мере того, как будет меняться наша. Ключевой момент любого тактического хода — «перевернуть карту». Посмотрите на свою ситуацию с точки зрения противника. Каковы ваши уязвимые места? Куда он может ударить и что вы можете сделать, чтобы победить его? Нас учили, что скорость — это тоже оружие. Будьте агрессивны; поддерживайте высокий темп. Отличительная черта морской пехоты — маневренная война, проскальзывание по твердым поверхностям противника в его открытые бреши. Никогда не атакуйте в зубы орудий. Мы узнали, что нерешительность — это тоже решение, и что бездействие имеет свою цену. Хорошие командиры действуют и создают возможности, а великие полководцы используют эти возможности безжалостно, повергая противника в смятение. Фокус на командирскую работу признавал, что война — это человеческое предприятие . Даже в XXI веке войны ведутся людьми, а не машинами. Командиры должны управлять оттуда, где они могут повлиять на ход событий. Офицеры морской пехоты, как нам говорили, руководят с передовой. Им нравится хаос. Мы узнали, что в Корпусе полагаются на приказы на основе боевых задач: «Говорите мне, что делать, а не как делать». Децентрализуйте командование и дайте подчиненным возможность свободно действовать в рамках замысла командира. Обучайте их как команду; развивайте доверие, лояльность, инициативу [27] . Это искусство войны. Некоторые термины были новыми, но принципы были записаны Фукидидом, Сунь-Цзы и Клаузевицем. Нам хотелось выйти в лес и применить их на практике. 5 Наша оценка в ШОСП выставлялась по трем тематическим направлениям: лидерство, учебные дисциплины и военные навыки. Последнее было самым важным, и первым среди этих навыков было управление тактическими подразделениями. Бóльшую часть зимы мы провели в лесах и полях вокруг Кэмп-Барретт, отрабатывая тактику действий в составе отделений и взводов. Мы атаковали и оборонялись, устраивали засады, совершали налёты, патрулировали и вели разведку. Лейтенанты сменяли друг друга в качестве командиров подразделений и руководителей операций. Перед каждой учебно-боевой задачей командир писал и отдавал официальный боевой приказ. Иногда приказы, в которых учитывались все детали ориентирования, связи, пополнения запасов и действий при столкновении с противником, занимали десятки страниц. Мы жаловались на обременительный процесс написания приказов, который выносил нам мозг. Неужели в бою у нас будет для этого время? Конечно же, нет, но в этом и заключался весь смысл. Мы написали так много приказов по форме SMEAC , что его основные составляющие стали неотъемлемой частью нас. В декабре, когда мне дали тактическую задачу и одну минуту на анализ основных соображений по ней, я смог придумать пять. К марту я видел их тридцать. А в мае — уже пятьдесят. Наш процесс оценки обстановки ускорился, а вместе с ним и наши действия. Мы научились использовать скорость как оружие, создавать возможности и использовать их. Но процесс обучения был болезненным, а иногда и унизительным. Однажды снежным днем меня назначили командиром отделения с задачей атаковать обороняемую высоту. Я заблудился в белых оврагах, потерял на карте ориентиры и повел своих двенадцать пехотинцев не на тот холм. Потом я стыдливо плелся за раздосадованным капитаном к нужному холму, и мы возобновили атаку. Несколько недель спустя, решив больше никогда не портить процесс ориентирования на местности, капитан Макхью выбрал меня командиром взвода для патрулирования в дневной засаде. Я выбрал тропу, где, как мы предполагали, действовал наш враг, и разделил взвод пополам, чтобы устроить засаду не с одного, а с двух направлений. Несколько часов мы прятались в снегу, наблюдая за тропой. Ближе к закату к нам медленно подошла огневая группа из четырех человек. Я дал команду на открытие огня, и лес взорвался хлопаньем и грохотом холостых выстрелов из тридцати пяти винтовок и пулеметов. Как раз в тот момент, когда я почувствовал себя самодовольным, капитан Макхью окликнул меня. — Геометрия вашей засады в полном дерьме! Эта половина взвода, — он указал на группу по ту сторону тропы, — убила бы эту половину, если бы у вас, ребята, были настоящие пули. Я сидел здесь два часа и все ждал, когда вы это заметите. ***** Одной из самых важных тренировок в ШОСП были пятидневные полевые учения под названием «Неделя Н-О», сокращенно от «наступление и оборона». Они проводились непосредственно перед определением и назначением ВУС, поэтому инструкторы использовали их для окончательной проверки лейтенантов, претендовавших на должности в пехоте. Капитан Макхью усилил давление на меня. В наш последний полный день на полигоне он отозвал меня в сторонку. Мы стояли на вершине невысокого холма, и сквозь распускающиеся деревья было видно на сто ярдов во все стороны. — Лейтенант Фик, у меня есть для вас задание. — Макхью напомнил мне героя Гражданской войны Джошуа Чемберлена — высокий, суровый житель Новой Англии. Его улыбка балансировала на грани озорства и садизма. — Морская пехота сражается по ночам. Сегодня вечером впервые ваш взвод будет сражаться ночью. Я хочу, чтобы вы были командиром взвода во время нашей первой ночной атаки. Капитан Макхью проанализировал сценарий учений, используя факторы МЕТТ-Т . Разведка доложила, что где-то в этом районе находится взвод противника, который занимает заблаговременно оборудованную позицию и охраняет тайник с припасами. Моя задача — обнаружить и уничтожить взвод до полуночи. Макхью улыбнулся и добавил: — Местность будет напоминать ту, которая есть в Куантико. То, что все наши операции в гипотетических странах по всему миру проводились на местности, похожей на Куантико, уже стало дежурной шуткой. На этом задании меня должен был сопровождать один из инструкторов, капитан Гибсон — невысокого роста прямолинейный пехотный офицер. Впервые я заметил его в парадной форме в баре Кэмп-Барретт. Он носил единственную награду за боевую доблесть, которую я когда-либо видел в реальной жизни. Один из лейтенантов спросил его, как он ее заслужил. — Я просто сделал свою работу, — последовал ответ. Теперь Гибсон стоял рядом со мной, наблюдая, как на посадочную площадку позади нас опускается вертолет. — Этот запах… этот запах. — Гибсон закрыл глаза, словно вспоминая особенно вкусное блюдо. — Запах реактивного выхлопа, вырывающегося из патрубков вертолета, который ждет, чтобы отвезти тебя и твоих морпехов убивать врага. Люблю этот запах. Не зная, как к нему относиться, я сосредоточился на задании. Ночная атака. Тридцать пять человек. Незнакомая местность. Я пролистал контрольный список тактических соображений, которые мы изучали в классе. Сначала нужно было обнаружить позицию противника. Так, разворачиваем карту. Я вытащил из грузового кармана и развернул заламинированный лист. Припасы означали линии снабжения — т. е. дороги. В нашем районе действий было всего два перекрестка дорог, и ранее в тот день мы патрулировали в сотне метров от одного из них — занят он не был. Я был готов поставить свой шанс на пехоту на то, что взвод противника окажется на втором перекрестке. Начать планирование, организовать рекогносцировку, провести рекогносцировку… — Сэр, я хочу доразведать этот перекресток дорог. — Я указал на место на карте. — И я хочу отправиться сейчас, чтобы успеть до захода Солнца. Расположив взвод довольно широко на позициях, — ему предстояло охранять вершину холма до нашего возвращения — я взял еще трех пехотинцев, и мы отправились к перекрестку, причем капитан Гибсон тенью следовал в нескольких метрах позади. Мы бежали наперегонки с Солнцем. Я хотел успеть добраться до перекрестка, чтобы осмотреть местность при дневном свете, а затем вернуться и проинструктировать взвод до наступления полной темноты. Следование по тропам, рекам или другим естественным линиям движения» — это смертельное желание ленивого морского пехотинца, тактический грех, который нас учили никогда не совершать. Я вел людей прямо вдоль русла ручья, представляя, как капитан Гибсон вычеркивает в своем блокноте слово «пехота» и заменяет его словом «снабжение». Но риск был просчитанным, а не азартным. Мы должны были спешить, и эта маленькая долина будет удобным местом, чтобы направлять взвод в темноте. Туман… Трение… Все просто. Впервые за всю неделю я был благодарен Вирджинии за влажность. Влага в воздухе скрывала наши перешептывания и приглушала шорох винтовок и бронежилетов о ветви. Намокшие листья послушно деформировались под ногами, и мы ступали по ним, как по ворсовому ковру. Слева от нас в склон холма врезались балки. Согласно моей карте, третья из них, которую мы миновали, должна была вывести нас к перекрестку дорог. Я считал их, пытаясь соотнести линии на карте с холмистой местностью. Когда мы достигли третьей выемки в склоне, я опустился на колени возле дуба и подозвал к себе пехотинцев. — Теперь наша очередь. Посмотрите внимательно и запомните на будущее. Я прикреплю к этому дереву инфракрасный химический источник света, чтобы у нас был ориентир в темноте. Я развернул палочку с инфракрасным химическим светом, видимым только через очки ночного видения, и разломал ее. С помощью рулона изоленты, прикрепленной к карабину на моем снаряжении, я примотал химический фонарь к стволу дерева на уровне коленей, расположив его так, чтобы он был виден из овражка, по которому мы будем приближаться, но не с более высокого места вблизи перекрестка дорог. Медленно и бесшумно мы стали продвигаться вверх по склону. Менее чем в трехстах метрах от дерева, где я закрепил химический фонарь, я снова опустился на колено. Человеческий глаз замечает движение и контраст — впереди, сквозь густую листву, я различил оттенок, более светлый, чем все вокруг. Слишком светлый, слишком неестественный. Мы поползли вперед, опираясь на руки и колени, и наискосок вышли из оврага на боковой склон, откуда можно было все рассмотреть получше. Это была земля — свежевывернутый, сваленный в кучу, красновато-оранжевый грунт. Земля из траншеи, вырытой вражеским взводом. Я опустился на живот и задумался, стóит ли подходить ближе. Мы нашли их; теперь, порыскав еще немного, я мог бы выяснить, как они расположились, может быть, даже обнаружить край их позиции, чтобы мы могли вернуться всем взводом и «смотать» их фланг. Вместо того чтобы атаковать их оборону, мы могли бы обойти их и ударить сзади. Применить маневр. Капитан Макхью был бы впечатлен. Но я боролся с этим желанием. Эта разведывательная задача уже увенчалась успехом — мы обнаружили врага и наметили маршрут, по которому можно вернуться. Жадность могла стóить мне всех моих достижений. Если бы мы попытались подойти ближе при свете дня, нас бы наверняка обнаружили. Разумнее всего было отступить и быть благодарным. Я вспомнил о «80-процентном решении» — хороший план сейчас лучше, чем идеальный план потóм . Мы переступили порог действий; информации было достаточно, чтобы выполнить основную задачу, теперь оставалось ее реализовать, и поэтому наша группа медленно отошла к краю поляны. Остальные морпехи собрались вокруг меня, и мы, осторожно ступая, чтобы не наступать на свои же следы, двинулись обратно по руслу ручья к ожидающему нас взводу. В тусклом свете я проинструктировал командиров своих отделений. Времени на подготовку полного боевого приказа не было, и я был благодарен за все эти месяцы непрерывного повторения. Задача… Противник… Местность… Порядок связи… Порядок обращения с ранеными… Ориентирование… Огневая поддержка… Мы укрылись под пончо, чтобы спрятать фонарик с красным светофильтром. Я пробежался по плану. Остальные лейтенанты кивнули, уверенные, что мы предусмотрели наиболее вероятные нештатные ситуации. Выходим через час после захода Солнца. ***** Головного дозорного я направлял сквозь деревья молчаливыми взглядами и движениями рук. Над головой светила четверть Луны, достаточно яркая, чтобы разглядеть среди деревьев очертания морпехов, но не настолько, чтобы отбрасывать тени. Я смотрел вперед в очки ночного видения, надеясь, что инфракрасный химический фонарь оправдает заявленное восьмичасовое время работы. Каждый морпех — это циник, а каждый циник знает, что наше снаряжение изготавливается по самым низким ценам, и я проклинал себя за то, что не прикрепил к елке два фонаря. Для циника два равно одному, а один — это ни одного. Как раз в тот момент, когда я начал беспокоиться, что мы проскочили поворот, я увидел впереди свет. Я направил взвод в овражек и подал сигнал остановиться. Каждый пехотинец послушно опустился на колено, превратив движущуюся колонну в неподвижный сигарообразный периметр. Выглянув из-за пригорка, я увидел слабые очертания развороченного грунта. Тусклый фонарик с красным светофильтром подпрыгивал в руке человека, идущего вдоль вражеской позиции. Они все еще были там и, видимо, не знали, что мы снова оказались здесь. Я схватил Джима Била, который командовал нашими пулеметами. — Выставь пулеметы на вершину этого холма. Расположитесь тихо. А я поведу взвод в обход справа. Джим кивнул, и я прошептал: — Начинаем по команде по радио, и продублируем сигнал зеленой ракетой, а затем вы подавите все вдоль линии хребта, когда мы будем зачищать позицию врага справа налево. Сбор на объекте атаки. Понял? Джим показал большой палец вверх. Я планировал начать атаку с приказа по радио. Если это не сработает, я выпущу в небо зеленую сигнальную ракету как сигнал к открытию огня. Пулеметы перенесут свой огонь на вражескую позицию впереди наших атакующих пехотинцев и, надеюсь, подавят сопротивление, как косой. Пока Джим полз во главе пулеметчиков на холм, командиры отделений обходили его подножие с пехотинцами, чтобы подготовиться к атаке. Мы должны были двигаться быстро. Это было время максимальной опасности — к вражеской позиции близко выдвигалось множество людей. Согласно общепринятым уставным положениям, численность атакующих должна превышать численность обороняющихся в соотношении три к одному. Наши силы относились к противнику примерно один к одному. Если бы нас обнаружили, мы лишились бы единственного преимущества — внезапности. Парни, стоявшие у перекрестка, тоже были морскими пехотинцами, обученными в той же школе, что и мы. Они должны были выставить патрули, и избежать их в такой темноте было в основном вопросом удачи. Я надеялся, что нам повезет. Мы добрались до своего исходного рубежа для атаки без шума и выстрелов, нарушающих темноту леса. Я глубоко вздохнул и в последний раз взглянул на свой компас. Было бы непростительно начать стрелять из пулеметов, а затем броситься в неверном направлении. — Пулеметы, огонь на подавление! — прошептал я в рацию. Единственным ответом Джима стало тра-та-та-та его оружия. Даже стреляя холостыми, эти штуки звучали грозно. Раскатистый грохот сотряс ночь. — Поехали! — выкрикнул я. Больше никаких шепотков. Стараясь принять позу полковника Лефтвича, я навел винтовку на цель и махнул взводу — вперед! Пехотинцы устремились вверх по склону, освещенные жутким, колышущимся светом осветительных ракет. Наша позиция оказалась идеальной. Мы ударили по вражеской позиции прямо с ее восточного фланга. Цель каждого атакующего и страх каждого обороняющегося — это анфиладный огонь — стрельба по позиции вдоль ее длины, чтобы бóльшее количество пуль имело больше шансов попасть в цель. Мы вели огонь прямо по анфиладе траншей. Пехотинцы в спальных мешках пытались найти оружие в темноте, и их расстреливали в упор. Однако не все шло так, как нам хотелось бы. Сквозь дым и шум я увидел капитана Гибсона и капитана Макхью, которые двигались по склону холма, словно ангелы смерти. — Ты мертв! Ты погиб! — Они указывали на моих пехотинцев и обороняющихся, прижимая плечи и спины к земле, олицетворяя судьбу и капризы поля боя. — Ты ложись! Ты мертв! Слева от меня сверкали пулеметы, стрелявшие холостыми пулями, но выпускавшие из дула настоящие языки пламени. Стоя в центре вражеской позиции, с капитаном Гибсоном настороже, я крикнул морским пехотинцам на склоне холма: — Закрепиться! Из стрелковых ячеек и куп деревьев появились темные фигурки, образуя неплотный круг вокруг вершины холма. Благодаря удаче и хорошей разведке мы выполнили одно из самых сложных заданий для пехоты: обнаружили и захватили укрепленную позицию в темноте. Я был в восторге. — Лейтенант Фик, идемте со мной. — Капитан Макхью направился обратно по склону холма к линии окопов. — Хорошая атака. Хорошо организованная, быстрая и точная. Но я хочу, чтобы вы осмотрелись. Он потянулся в грузовой карман и запустил белую сигнальную ракету в сторону деревьев. Она с шипением пронеслась над головой, раскачиваясь на парашюте, отбрасывая на холм движущиеся тени. На земле лежали тела моих погибших пехотинцев — одиннадцать из взвода в тридцать пять человек — Даже когда вы выигрываете, вы проигрываете . По правилам, это отличные цифры. Вы захватили укрепленную позицию, уступая в численности, и потеряли менее трети своих людей. Но это одиннадцать похоронок одиннадцати матерям, одиннадцать могил, и одиннадцать имен, которые вы не забудете до конца жизни. Отличная работа сегодня, но вы за нее поплатились. Я оглядывал тела, пока угасала ракета. Капитан Макхью улыбнулся. — Мертвые морпехи, встаньте. Вы исцелены. Идите вперед и побеждайте! Комочки поднялись, отряхнулись и трусцой побежали вверх по склону. Макхью жестом велел мне следовать за ними и положил руку мне на плечо. — Это была простая атака. Не нужно было организовывать взаимодействие ни с авиацией, ни с артиллерией, ни с другими подразделениями на флангах. Мы играем в игру: ваш враг был неподвижен, и вы знали, где он находится. На курсах подготовки офицеров пехоты это будет гораздо сложнее. — Я замер и оглянулся на Макхью. — Официально это случится только через месяц, — добавил он, — но я собираюсь сделать вас «ворчуном». ***** Выпускной в Школе основной и специальной подготовки стал большим событием для всех, кроме «ворчунов». Джим, лаконичный теннессиец, с которым я познакомился шестью месяцами ранее, уехал в Оклахому в артиллерийскую школу, а другие наши одноклассники отправились в Пенсаколу или Сан-Диего. Мы же перенесли свои немногочисленные пожитки в ряд комнат, расположенных вдоль коридора наверху казармы. Курсы подготовки офицеров пехоты (КПО) находились прямо через дорогу. Их одноэтажное кирпичное здание было таинственным. Вывеска перед входом гласила DECERNO, COMMUNICO, EXSEQUOR — «Решай, общайся, исполняй». Никто из нас не называл это здание курсами. Это был «Кирпичный дом» или «Мужской клуб». По нашим понятиям, КПО — это только яйца, это только для мужчин. Если Корпус морской пехоты был последним бастионом мужественности в американском обществе, то Курсы подготовки офицеров пехоты являлись его внутренним святилищем. Перед самым выпуском двадцать восемь будущих пехотных офицеров роты «Альфа» были вызваны в КПО на собрание. Мы пошли всей группой и нерешительно протиснулись в стеклянные двери. На стенах висели награды подразделений морской пехоты и иностранных вооруженных сил: ножи Ka-Bar и разноцветные эмблемы на табличках с девизами «Смерть в бою» и «Что бы ни потребовалось». В здании было прохладно, темно и тихо. По лестнице спустился светловолосый капитан и втолкнул нас в класс. Его грудь и плечи грозили прорваться сквозь камуфляжную форму, а руками он хватался за края трибуны, как за баскетбольные мячи. — Джентьмены, я капитан Новак, ваш курсовой офицер. У меня есть для вас задание. Мы все смотрели друг на друга, гадая, какой будет наша первая миссия в КПО. — Класс перед вами отправляется на этой неделе на полигон. — Мы уже слышали о том, что наши казарменные помещения будут не более чем камерами хранения. Классы выходили на полевые занятия всю неделю, каждую неделю. — Мне нужно, чтобы вы подстригли газон и пропололи грядки, пока нас не будет. — Новак оглянулся через плечо, собираясь уходить. — И добро пожаловать на Курсы. Это не то, что вы думаете. 6 Миссия Курсов подготовки офицеров пехоты заключалась в подготовке лучших в мире командиров малых пехотных подразделений — непростая задача для десяти недель. Если в ШКО мы ползали, а в ШОСП ходили, то в КПО это был полноценный спринт. Занятия строились на том, чему мы уже научились, добавляя нужные нюансы и сложности. Мы изучали весь спектр операций морской пехоты — не только обычные боевые действия, но и бесчисленные градации миротворчества и государственного строительства, которыми занимались военные после окончания войны в Персидском заливе. Это было летом 2000 года, еще до нападения на эсминец «Коул» в октябре 2000 года в Йемене и до терактов 11-го сентября. Вооруженные силы США, с нашей точки зрения, как начинающих офицеров, были оснащены для борьбы с Советами и готовились к войне с другим Сомали. Но в Корпусе морской пехоты внедрялись инновации. Вся организация была нацелена вперед, пытаясь прочувствовать характер боев будущего. Летом в ходу была фраза «конфликт низкой интенсивности». Мы узнали, что интервенции 1990-х годов преподали морской пехоте урок: конфликт низкой интенсивности — это не «легкий бой» . В прежних офицерских группах негласно считалось, что взвод, который обучается атаковать укрепленную позицию, знает, как раздавать пайки; взвод, который хорошо проводил засадные патрули, мог понять, как построить школу. Но инструкторы на Курсах признавали, что это в основном неизведанная территория, и пообещали лишь, что сделают все возможное, чтобы подготовиться к ней. Их откровенность была нам понятна. Мы устали атаковать лесистые вершины холмов; мы знали, что мир — это не просто местность, похожая на Куантико. Конфликт низкой интенсивности предъявлял к молодым офицерам и их морским пехотинцам особые требования. Мы узнали о концепции «войны трех кварталов». В рамках этой модели морские пехотинцы могли раздавать рис в одном городском квартале, патрулировать ради поддержания мира в другом и участвовать в полномасштабной перестрелке в третьем. Ключевым моментом была гибкость мышления. Второй концепцией, над которой мы работали, был «стратегический капрал». В войне XXI века даже самый младший морпех обладает огромной разрушительной силой, после чего его изображение в режиме реального времени транслируется в гостиные по всему миру. Действия одного морского пехотинца могут иметь стратегические последствия, хорошие или плохие . Поскольку крупного конфликта не предвиделось, мы обучались борьбе с беспорядками, гуманитарным миссиям и работе со СМИ. Все это было пропитано сильной дозой моральных размышлений о природе нашей работы. Я узнал, что у большинства морских пехотинцев за фасадом жесткой прямолинейности скрывается идеализм. Капитан Новак, идеальный пехотный офицер из телевизора, искренне говорил нам, что наши обязанности как командиров сводятся к трем вещам: быть готовыми действовать по первому призыву; всегда побеждать; и возвращать наших морпехов в общество лучше, чем они были, когда мы их получили. Мы узнали, что моральное мужество так же важно, как и мужество физическое . Лидеры несут этическую ответственность за то, чтобы служить буфером, защищая своих подчиненных, и имеют моральное обязательство действовать, руководствуясь смелостью собственных убеждений. Моральное мужество командиров — вот что отличает боевые подразделения от вооруженных толп. На стене учебного класса капитан Новак прикрепил цитату из книги Стивена Прессфилда «Врата огня» , посвященной спартанцам при Фермопилах: В этом, как я теперь понял, наблюдая за тем, как Диенек сплачивает своих людей, и заключается роль командира: не допустить, чтобы подчиненные ему люди на всех этапах боя — до, во время и после — стали «одержимыми». Поддерживать их доблесть, когда она ослабевает, и обуздывать их ярость, когда она грозит выйти из-под контроля. Такова была работа Диенека. Именно поэтому он носил шлем командира с поперечным гребнем. Его героизм не был, как я теперь понимаю, героизмом Ахилла. Он не был сверхчеловеком, который неуязвимо вступает в бой, в одиночку уничтожая врагов мириадами. Он был просто человеком, выполняющим свою работу. Работу, главным атрибутом которой было самообладание и самоконтроль, но не ради себя самого, а ради тех, кого он вел за собой. Работу, цель которой можно было свести к единственному выражению, как он сделал это у Врат Огня в утро своей смерти: «Выполнить обычное дело в необычных условиях». Новак иногда прерывал занятия, чтобы показать на бумагу на стене. — Джентльмены, это все здесь. Мы не носим мечей, но работа у нас та же самая. Я записал цитату в блокнот, чтобы взять ее с собой на флот. ***** Несмотря на заумные занятия в классе, Курсы подготовки офицеров пехоты — это школа боевых действий. В течение почти всех трех месяцев нашего пребывания там мы покидали Кэмп-Барретт в понедельник утром и возвращались в пятницу вечером, неделями напролет стреляя из пулеметов и минометов, вызывая артиллерию и непосредственную авиационную поддержку, и отрабатывая ведение городского боя в макете населенного пункта из шлакоблочных зданий под названием «Боевой городок». Именно там, жарким июльским утром, я получил один из важнейших уроков своей военной подготовки. Я был исполняющим обязанности командира взвода, которому поставили задачу штурмовать здание в центре города. В нем затаились полевой командир и его подчиненные, а улицы на несколько кварталов вокруг кишели группами их вооруженных сторонников. Получив десять минут на планирование боевой задачи, я проинформировал личный состав, что мы будем методично продвигаться от квартала к кварталу к объекту операции, прикрывая продвижение взвода минометным огнем и поддерживая его бронетехникой. Это был тот самый последовательный подход, который так хорошо зарекомендовал себя во время ночной атаки в Школе основной и специальной подготовки. Новак швырнул свой планшет в грязь с криком: — У вас неправильное мышление! Ни один хороший тактический план не вырастает из робкого мышления! — Потом он успокоился, и к нему вернулась искренность. Он хотел, чтобы я научился. — Выполняйте каждую боевую задачу с быстротой, внезапностью и жестокостью действий! Он объяснил, что американцы, особенно молодые американские мужчины, любят демонстрировать позёрство. Два парня в баре толкаются грудью, лезут друг другу в лицо и кричат. Если за этим следует драка, то речь идет о чести, о сохранении лица. Это и есть позёрство. Морпехи же на поле боя должны демонстрировать хищное поведение. В том баре хищник вежливо улыбнулся бы своему противнику, подождал, пока тот обернется, а затем проломил бы ему череп барным стулом. Согласно новому плану операции, мы должны были спуститься с вертолетов на крышу нашего целевого здания. Никакой болтовни, никакого последовательного подхода. Как хищники. ***** Ближе к концу Курсов наше внимание переключилось на самое смертоносное оружие морского пехотинца — его разум. Новак учил нас боевому мышлению, тактической необходимости быть хищником и моральному долгу, чтобы знать, где провести черту. Подготовленные таким образом, мы были признаны готовыми к официальному знакомству с главным табу общества. Однажды рано утром я вместе с другими лейтенантами проскользнул в класс, оставляя на полу мокрые отпечатки ботинок. По окнам барабанил дождь, а мы шумели и радовались тому, что находимся внутри с пластиковыми стаканчиками кофе и булочками с сыром, а не мокнем в «Боевом городке». На доске мелом печатными буквами было выведено одно лишь слово: КИЛЛОЛОГИЯ. Провести утро, разговаривая о смерти и называя это работой, казалось противоестественным. Вокруг меня весь класс делал вид, что обсуждает бейсбольные матчи и приключения на выходных, но наши взгляды постоянно возвращались к одинокому слову, написанному на доске. Открылась дверь, и капитан Новак подвел к трибуне неизвестного мужчину. — Доброе утро, джентльмены, — произнес курсовой офицер. — Вы слышали, как я говорил о скорости, внезапности и жестокости действий. Насилие в действиях начинается не с оружия и тактики. Она начинается в вашей голове. — Новак повернулся к человеку, стоявшему рядом с ним. — Это доктор Клит Диджованни. Доктор Диджованни — мы называем его здесь Доктор Смерть — психиатр. До того, как он начал ковыряться в мозгах, он был сотрудником Оперативного директората ЦРУ и Группы специальных операций во Вьетнаме. Он разговаривает на вашем языке. Новак начал было передавать подиум доктору Диджованни, но потом снова наклонился к микрофону. — И еще одно. Лейтенант Фик, доктор тоже выпускник Дартмута, и после занятий вы можете обменяться советами по игре в сквош. — Доброе утро, морские пехотинцы. — Доктор Диджованни торжественно контролировал свои слова. — Мое прозвище неудачно, потому что моя работа заключается в том, чтобы помочь сохранить жизнь вам и вашим солдатам. Он определил «киллологию» как изучение реакций здоровых людей на убийство. Ее следствиями являются факторы, позволяющие убивать, а также сохранение психического здоровья при длительном воздействии смертельной опасности. Диджованни объяснил, что эффективность пехотинца — это более фундаментальная вещь, чем его умение стрелять из винтовки или переносить тяжелый рюкзак. Все остальное зависит от психического здоровья. Он назвал пять вещей, которые может делать пехотный командир, чтобы сохранить эффективность и психологическую устойчивость своих бойцов в бою: минимизировать усталость путем организации сна при любой возможности; укреплять уверенность во всем подразделении; поощрять общение; использовать свободное время для тренировок по оказанию неотложной медицинской помощи; и по окончании боя проводить анализ, чтобы преодолеть шок от боевых действий и убийства. — И поверьте мне, джентльмены, это будет шок, — сказал он. Зажужжал проектор, отбрасывая квадрат пустого света на экран в передней части классной комнаты. Диджованни объяснил, что первым шагом к пониманию этой темы является знакомство с насильственной смертью. — Фотографии, которые вы сейчас увидите, очень наглядны. Молодые пехотные офицеры, такие же, как вы, во Вьетнаме. На фотографиях действительно были молодые люди, похожие на нас, но после ужасных травм головы и туловища. Мне приходилось щуриться и наклонять голову, чтобы отделить глаза жертв от ртов и скул. Высокоскоростные винтовочные пули разрывают кости и плоть, уничтожая все остатки живой сущности. У меня не получалось рассматривать эти фотографии вне контекста. Командиры взводов, недавние выпускники этой же военной школы, отправившиеся принимать свои первые подразделения. Проснувшись однажды утром, они натянули ботинки, позавтракали и даже не подозревали, что с наступлением ночи станут наглядной иллюстрацией в учебной программе по киллологии для других лейтенантов. ***** Как и в большинстве случаев во время боевой подготовки морских пехотинцев, за занятиями Диджованни следовал практический опыт. Ближайшим к Куантико полем боя являлся район Анакостия на юго-востоке Вашингтона, округ Колумбия. В пятницу вечером мы с двумя другими лейтенантами неприметно стояли у стены в приемном покое Главного госпиталя округа Колумбия, ожидая поступления раненых. Врачи и медсестры принимали наблюдателей из числа морских пехотинцев по ночам, наполненным наркотиками и бандитизмом, которые иногда проникали в сам госпиталь. Для нас эта программа была шансом увидеть выстрелы и ножевые ранения в стерильном месте, без дополнительных стрессов, связанных с боевыми действиями, командованием и умирающими друзьями. Нас сопровождала молодая женщина-ординатор хирургического отделения. Мы, должно быть, выглядели скучающими, прижавшись к стене и наблюдая за непрерывным потоком болей в горле и вывернутых лодыжек. — Не волнуйтесь, ребята, — сказала она. — Это жаркая летняя ночь. После десяти или одиннадцати часов на улице выстроятся машины скорой помощи. Вы увидите много людей. Она оказалась права. Первой травматологической пациенткой вечера стала девочка-подросток с дюжиной ножевых ранений в спину. Ее легкие были пробиты, и при каждом слабом вдохе она пускала маленькие розовые пузырьки. Следом поступил парень нашего возраста, которому нападавший с молотком переломал ноги. Кости, торчащие из его кожи, напоминали мне скорее жареного цыпленка, чем человека. Где-то после полуночи мы заметили, как врачи сгрудились у двери, чтобы встретить каталку. Раньше они так не делали. Мы спросили, что сейчас будет происходить. — Выстрел в голову. Человек на носилках выглядел так, словно был сделан из воска. Входное отверстие окружали пороховые ожоги — выстрел в упор. Пуля была небольшого калибра, возможно, 22-го, и выходного отверстия не было. Пуля просто проскочила внутрь черепа, превратив мозг в кашицу. Это был первый мертвец, которого я видел, и, как и обещал доктор Смерть, это был шок. ***** В следующий понедельник мы отправились на крупные полевые учения. Я сидел на своем рюкзаке на краю посадочной площадкив ожидании вертолета, когда появился капитан Новак, отозвав меня и еще троих. Мы бросились к нему, и он повел нас за деревья, за пределы видимости и слышимости остального класса. — Джентльмены, когда вернетесь, скажите классу, что я был вынужден проконсультировать вас за провал последнего письменного теста. Должно быть, я выглядел удивленным. — Но на самом деле нет. У меня есть для каждого из вас секретное задание. На этой неделе ваши отделения будут действовать независимо друг от друга. Начиная с завтрашнего дня, каждый из вас будет постепенно становиться все более замкнутым. Вы будете постоянно проявлять отсутствие вовлеченности, становиться незаинтересованными и, в конце концов, откажетесь от сотрудничества. Полевой выход завершается в четверг ночной атакой, чертовски сложной. К этому времени вы должны полностью навлечь на себя возмущение своих товарищей. Один из лейтенантов спросил Новака, зачем нам это нужно. — Чтобы симулировать психологические травмы. Дать своим товарищам почувствовать, что такое хаос, возникающий, когда одному из своих нельзя доверять. Они решат, что вы придурок, но мы обсудим это в пятницу днем с доктором Смертью, и они поймут, что вы просто играли свою роль. — Он посмотрел на приближающиеся вертолеты. — А вот и «птички»! ***** Я сидел возле двери, наслаждаясь прохладным потоком и с ужасом думая о том, что мы снова погрузимся в душный лес. Наш исполняющий обязанности командира отделения, Ви-Джей Джордж, дал двухминутное предупреждение, и я вставил магазин в свою М-16. Впервые я встретил Ви-Джея на турнике у Грейвс-Холла во время ШОСП. Он был без рубашки и крутил руками, словно гидравлическими поршнями. Лейтенант, стоявший рядом со мной, повернулся и прошептал: — Этот парень — лучший спортсмен в роте «Альфа». Большая похвала в Корпусе. Ви-Джей был маловероятным морским пехотинцем. Его родители, индийские иммигранты, хотели, чтобы он поступил в медицинский институт, а его брат работал программистом в Кремниевой долине. Его главными интересами были классическая музыка и либертарианская экономика. Ви-Джей учился в Военно-морской академии, где выступал в соревнованиях по пауэрлифтингу и проникся отвращением к армейским порядкам, таким как короткие волосы и обращение к людям по званию. После КПО мы собирались служить в одном пехотном батальоне в Калифорнии и планировали стать соседями по комнате. Ви-Джей вывел нас с посадочной площадки и провел через первые два дня в патрулировании. Я старался потихоньку отстраняться от работы в отделении: меньше таскал на себе наш общий груз — батареи для радиостанций, боеприпасы и воду; лишь наполовину участвовал в рытье оборонительных позиций, когда мы останавливались; стал воздерживаться от разговоров и принятия решений. В среду, перед самым закатом, мы остановились на склоне холма над гравийной дорогой. Это была плохая позиция, заметная с дороги и находящаяся во власти возвышающегося над ней хребта. Голос внутри меня кричал, что нужно переместиться выше по склону, и занять оборонительную позицию, где мы будем менее заметны и сможем контролировать окружающую нас местность. — Итак, Нейт, я планирую остановиться здесь на несколько часов. Что скажешь? — Ви-Джей присел рядом со мной, его глаза скрывались под тропической панамой. Я пожал плечами. — Парень, я спрашиваю твое мнение. Он проверял меня. Позиция была отстойной. Он знал это. Я знал это. Он знал, что я это знаю. — Неважно. Тебе решать. Ви-Джей выругался под нос и отошел к остальным военнослужащим отделения, оставив меня сидеть в одиночестве возле поваленного дерева. Я слышал, как они негромко переговаривались между собой — обо мне; о том, каким я стал ненадежным и эгоцентричным засранцем. Мертвый груз… Ви-Джей перевел отделение на лучшую позицию, и я молча последовал за ним. К рассвету, в день финальной атаки, дистанция между мной и остальными военнослужащими отделения стало личной. Я мог сказать, что они задаются вопросом, как они могли ошибиться во мне, обеспокоенные тем, что у нас был общий приказ, распределявший нас в один и тот же батальон флота. Отделение остановилось на привал, тихо опустившись на землю на пятнадцать минут, чтобы убедиться, что за нами не следят, и я отказался идти дальше. Другие морпехи встали, чтобы продолжить движение, но я остался лежать на животе. — Эй, Нейт. — Потертый ботинок легонько пнул меня в бедро. Я поднял глаза, но ничего не ответил. — Давай, парень. Мы двигаемся. Я молчал. Ви-Джей вернулся ко мне, полусогнувшись под тяжелым рюкзаком. — Какого черта, Нейт? Ты заболел? — Я покачал головой. — Тогда почему ты ведешь себя как последняя сука? Я думал, что ты гребаный морпех, гребаный пехотный офицер! Меня больше не волновали ни капитан Новак, ни тренировки. Ви-Джей затронул струны моей души, взывая к моему долгу и моей гордости. Я не мог подвести своих друзей, не мог показаться слабым звеном, даже зная, что все выяснится в пятницу днем. Моя воля рухнула. — Это уловка. Притворство. Доктор Смерть подстроил так, чтобы я стал психологической жертвой. Я должен был замкнуться в себе, дать вам, ребята, шанс справиться с тем, кто потерял голову. Но я больше не могу этого выносить. Они выглядели так, словно не верили мне. — Черт побери, я говорю правду! Дай мне запасные батареи и воду! Нам предстоит еще долгий путь. — Я открыл свой рюкзак, чтобы наполнить его снаряжением. — И, Ви-Джей, вчерашняя позиция была просто отстойной. На грязном, выкрашенном в черный цвет лице Ви-Джея засияла улыбка. — Рад, что ты вернулся, парень! Но энтузиазма во мне стало меньше. Чем больше я думал об этом, тем больше был недоволен своим поступком. Капитан Новак отдал мне приказ. Я понял его, признал и ослушался. При этом я предпочел свой краткосрочный эмоциональный комфорт долгосрочной пользе для моих товарищей от работы с психиатрической жертвой на тренировке. Мы никогда больше не говорили об этом и проскользнули через разбор выполненной задачи, где каждый негласно знал, чего не следует говорить. Но меня это грызло. После целого года пребывания в Куантико импульс все еще мог победить подготовку. ***** Мы закончили КПО в пятницу утром в сентябре. Мой отец приехал в Куантико на торжественный завтрак, и я гордился тем, что он сидел рядом со мной. Столы были накрыты камуфляжными пончо. Мы ели стейк и яйца — традиционный завтрак перед выпуском. Двигаясь медленной чередой, каждый из двадцати восьми человек пожал руку капитану Новаку, получив диплом, свидетельствующий о присвоении желанной военно-учетной специальности № 0302 — пехотный офицер — и вышел в зал, чтобы произнести краткую цитату по военному делу. Я выбрал кредо спартанской пехоты: «Когда ты возвращаешься из боя, ты либо несешь свой щит, либо тебя несут на нем». Ви-Джей выбрал фразу бывшего министра ВМС и офицера морской пехоты Джеймса Уэбба: «Я бы не стал переходить улицу, чтобы посмотреть, как Джейн Фонда перерезает себе вены» [28] . После кофе поднялся капитан Новак. Он поздравил класс с окончанием одного из самых сложных в мире курсов для командиров малых подразделений и дал напоследок несколько советов. — Ваши морские пехотинцы будут ожидать от вас четырех вещей: компетентности, смелости, последовательности и сострадания. — Он извлек из кармана блокнот на спирали и открыл обложку. — Принимая во внимание исторические данные, то четверо из вас однажды дослужатся до полковника, а ноль целых пять десятых станут генералом. — Новак сделал паузу, глядя на пустые места за главным столом. В каждой столовой морской пехоты есть свободное место в честь морпехов, пропавших без вести в бою. — А один из вас погибнет при исполнении служебных обязанностей. — Больше никаких холостых патронов, джентльмены, — подытожил он. — Отныне вы должны знать, что когда эта страна набирает номер 911, то она звонит вам. 7 Уставившись на свое отражение в окне автомобиля, я поправил стрелковые значки на груди и стер отпечатки пальцев с золотистых «шпал» на плечах. До этого я надевал эту форму лишь однажды — в портновской мастерской. После окончания Курсов подготовки офицеров пехоты я отправился через всю страну в Кэмп-Пендлтон, располагавшийся к северу от Сан-Диего. Мы с Ви-Джеем сняли дом у океана и приготовились к зачислению на службу в 1-й батальон 1-го полка морской пехоты, известный как «Один-Один». Быть «первым из первых» звучало для меня неплохо, но я волновался. Это была не просто очередная школа. Это было мое первое командование на флоте, и я надеялся, что знаю достаточно, чтобы не опозориться и не причинить кому-нибудь вреда. Я шел по гравийной стоянке, и пыль тонким слоем оседала на моих начищенных до блеска ботинках. Над дверью штаба батальона висела табличка, гласившая: ПЕРВЫЙ БАТАЛЬОН ПЕРВОГО ПОЛКА МОРСКОЙ ПЕХОТЫ — ПЕРВЫЙ В СТРОЮ, НА ПРАВОМ ФЛАНГЕ. «Первый правофланговый» — это почетное место на построении, поэтому я догадался, что это почетная награда, которой батальон удостоился за какие-то прошлые заслуги. Рядом с дверью висел перечень этих подвигов — ряд красных деревянных планок, исписанных желтыми названиями. Я остановился на ступеньках, чтобы прочитать их: Гуадалканал, Пелелиу, Окинава, Инчхон, Чосинское водохранилище, Дананг, Донгха, Хюэ, Куангчи, Кхесань, «Щит пустыни», «Буря в пустыне». С самой нижней планки, готовые к следующему добавлению, свисали пустые крючки, напомнив мне о пустом месте на граните военного мемориала морской пехоты. По коридорам, гремя ботинками, бегали морпехи. Я постарался слиться с толпой, но «зеленый» лейтенант — это слишком заметно. Их глаза перебегали с моих ботинок на прическу, а затем возвращались на мое лицо со сдержанным «Доброе утро, сэр». Я нашел кабинет отдела личного состава батальона и положил стопку документов на стол прямо рядом дверью. — Доброе утро, сержант. Я лейтенант Фик — новенький, представляюсь по случаю прибытия в часть. — Мы определили вас в роту «Браво», сэр. — Он вырвал приказ из моей записной книжки и протянул ее обратно мне. — Капитан Уитмер. Вниз по лестнице и налево. ***** Я глубоко вздохнул и трижды постучал пальцем по стене из шлакоблоков за дверью с табличкой: «КОМАНДИР РОТЫ». — Войдите! — Доброе утро, сэр. Разрешите доложить — лейтенант Фик прибыл в ваше распоряжение. — Я замер по стойке «смирно» перед металлическим столом, упершись глазами в заднюю стену. Капитан Уитмер встал, чтобы пожать мне руку. Он был похож на актера Эда Харриса, такой же точеный и седой. — Рич Уитмер. Добро пожаловать на борт. Присаживайтесь. Он указал на небольшой диванчик перед своим столом. На полу рядом с ним лежали каска и бронежилет, а я, не замечая его блуждающего взгляда, пытался рассмотреть другие детали в комнате: кружку штата Мичиган, фотографию маленького мальчика, выгравированные памятные награды пехотного взвода и подразделения по борьбе с наркотиками в Таиланде. Отличительной чертой капитана Уитмера было спокойствие. Он говорил медленно, подбирая каждое слово, расспрашивал о Курсах подготовки офицеров, моей семье, моем происхождении. Его кабинет казался звуконепроницаемым, и суета в коридоре отступила. Отвечая на его вопросы, я полагал, что говорю громко и невнятно. Но это не было допросом — Уитмер мог легко и непринужденно посмеяться и вскоре расположил меня к себе. Когда мы перешли к делу, он, казалось, точно знал, что у меня на уме. У каждой из трех пехотных рот батальона есть свои основные средства доставки к цели и эвакуации обратно: вертолеты; плавающие бронетранспортеры, называемые «Амтраками», и резиновые лодки «Зодиак». В КПО мы узнали, что большинство морских пехотинцев добираются до берега на вертолетах, и сошлись во мнении, что если мы будем дислоцироваться в относительно теплой Атлантике, то лодки будут непрактичны, но интересны. В холодном Тихом океане лодки являлись бы убожеством. Теперь же Уитмер сказал: — Надеюсь, вы не против померзнуть — рота «Браво» действует на лодках. Затем он сообщил мне, что я буду командовать взводом оружия роты «Браво». В каждой пехотной роте есть четыре взвода — три пехотных и один взвод оружия. Командовать пехотным взводом — сорока пехотинцами с винтовками M-16 — это типовая первая работа для новоиспеченного лейтенанта. Но взвод оружия — это совсем другое. Его сорок пять пехотинцев разделены на отделения пулеметов, гранатометов и минометов — основной огневой мощи роты. Поскольку управлять взводом оружия сложно, его командиром обычно становится старший лейтенант, который уже успел покомандовать пехотным взводом. Капитан Уитмер спросил, не страшно ли мне принимать взвод оружия в первый день службы на флоте. — Нет, сэр. Абсолютно. На самом деле, абсолютно да! Уитмер кивнул с улыбкой, которая говорила о том, что он понимает мою оговорку, но ожидает, что я разберусь сам. — Идите и обустраивайтесь. До полудня рота будет на полигоне. Встав, чтобы пожать мне руку, Уитмер добавил: — Как вы скоро увидите, я все делаю немного по-другому. ***** Четыре взвода роты «Браво» делили общее помещение, расположенное в коридоре рядом с кабинетом капитана Уитмера. Вдоль стен стояли шкафчики, заполненные пособиями по тактике и спортивной одеждой, а пустые пространства между ними были завешаны плакатами морской пехоты. Запах напомнил мне кабинет школьного футбольного тренера — прогорклый пот, несвежий кофе и дезинфицирующее средство. Восемь столов — по одному для четырех взводных командиров и их сержантов — были сдвинуты вместе, создавая островок в центре. Я принес свое снаряжение со склада снабжения и сложил его в пустой шкафчик, затем взял с полки возле двери наставление по взводу оружия и сел читать. В КПО в основном готовились командиры пехотных взводов. Взводы оружия, в отличие от пехотных, не воюют как единое подразделение под командованием одного командира. Пулеметное и гранатометное отделения зачастую придаются пехотным взводам, чтобы усилить их огневую мощь. Минометное отделение обеспечивает минометный огонь в интересах всей роты, и обычно управляется командиром роты и командирами пехотных взводов. Поскольку все его морпехи работают в интересах других людей, командир взвода оружия выступает в роли офицера-координатора огневой поддержки роты. Это означает управление артиллерией, авиационными ударами и огнем с кораблей ВМС — сложными задачами, которые я никогда не отрабатывал; задачами, которые могут убить много людей, если я накосячу. Мне предстояло многому научиться, а времени на все это было мало. ***** Когда после обеда рота «Браво» показалась на плацу, я вышел наружу, чтобы понаблюдать. Я надеялся мельком увидеть свой взвод, но в двух длинных колоннах пыльно-зеленого цвета морские пехотинцы были неразличимы. Из общей массы солдат выделился лейтенант, измазанный камуфляжной краской, и направился ко мне. Он сгорбился под шлемом и бронежилетом, увешанным дымовыми гранатами, сигнальными ракетами, ножом и флягами. С обеих сторон его тела торчали карманы рюкзака, а над головой покачивалась штыревая антенна. — Вы, должно быть, наш новый «оружейник», — сказал он, проходя мимо меня. И не останавливаясь, добавил: — Я Патрик Инглиш, командир первого взвода. Проходите в кабинет, мне нужно сбросить это снаряжение. Внутри Патрик с грохотом сбросил рюкзак на пол, и вытряхнул свою разгрузку. Униформа под ней пропитался пóтом. — Извините. Не хотел показаться грубым. — Он протянул руку. — Добро пожаловать в роту «Браво». Патрик откупорил бутылку «Гаторейда» и уселся за один из столов. Он был жителем Нью-Йорка, с точеными чертами лица и аккуратно подстриженными волосами. Патрик играл в лакросс в Холи-Кросс и до поступления в Школу кандидатов в офицеры работал на Манхэттене в окружной прокуратуре. Казалось бы, мы должны говорить о работе, но я даже не знал, какие вопросы задать. — Так что у нас намечается по плану боевой подготовки? — спросил я, стараясь казаться бесстрастным. Он ответил, что следующие четыре месяца рота будет отрабатывать обычные пехотные навыки, такие как стрельба и патрулирование. Затем, в феврале, батальон войдет в состав 15-го экспедиционного батальона морской пехоты (специального назначения) в качестве его наземного боевого формирования [29] . Как я знал из курса ШОСП, ЭБМП (СН) — это тактическая группа морской пехоты численностью в две тысячи морских пехотинцев, формируемая из пехотного батальона и вертолетной эскадрильи. В любой момент времени одна такая группа находится на боевой службе на Западном побережье, а другая — на Восточном. Свои навыки в ЭБМП мы будем оттачивать на протяжении полугода, в основном совершая выходы и высадки на лодках. Затем, в августе 2001 года, 15-й ЭБМП выйдет из Сан-Диего, чтобы в течение шести месяцев курсировать по Индийскому океану и Персидскому заливу, тренируясь с иностранными силами и выступая в качестве сил первой помощи в случае кризиса. Каждые несколько минут в кабинет заходили морпехи, чтобы доложить Патрику о количестве оружия во взводе, о состоянии пропавшего снаряжения или о ходе оформления документов для повышения людей в звании и проведении других занятий. Он болтал со мной и одновременно отдавал им указания, даже не приостанавливаясь. Я был удивлен, узнав, что он прослужил в «Один-Один» всего два месяца. Разговаривал он быстро, описывая батальон и его ключевых людей, и начал с того, что мне хотелось бы услышать больше всего: — Капитан Уитмер чертовски крут — лучший командир в батальоне. Затем он заверил меня, что «АЗЛ собирается вместе за пивом и тако каждый четверг вечером недалеко от Сан-Хуан-Капистрано». Я знал об этой почтенной традиции: неформальная Ассоциация защиты лейтенантов существует в каждом подразделении. — Некоторым ребятам, — признался Патрик, имея в виду других командиров взводов батальона, — приходится опираться друг на друга, поскольку у них слабые взводные сержанты. У меня такой проблемы нет, и у вас тоже не будет. ***** Встречу со своим взводным сержантом помнит каждый молодой лейтенант. Взаимоотношения между новым офицером и его опытным, просоленным заместителем — это почти такой же миф, как и лагерь новобранцев. Мы с Патриком все еще разговаривали, когда в кабинет вошел штаб-сержант Кит Марин. Первое, на что я обратил внимание, — это уши, торчащие из его стандартной стрижки словно плавники у рыбы. Второе, на что я обратил внимание, — это его примечательное имя [30] . Я не стал это комментировать, рассудив, что он и так слишком много чего слышал на этот счет. Марин быстро развеял все мифические нотки, которые могли возникнуть при нашей первой встрече: — Сэр, вы сидите на моем стуле! Он настоял на том, чтобы мы пошли выпить кофе — «это традиция для офицеров», — чтобы обсудить тактику и планы подготовки взвода. Во время прогулки по плацу до столовой мы обменялись своими автобиографиями. Штаб-сержант Марин вырос в угольном районе Западной Вирджинии. Даже без фамилии само происхождение Марина, казалось, предназначило его для службы в Корпусе. Его дед служил морским пехотинцем в кровавых кампаниях на Бугенвиле, Иводзиме и Окинаве. Брат его деда был убит в заливе Лейте, где воевал и мой дед. Марин служил в пехоте уже десять лет. До этого, пока я играл в кирпичики, он уже выслеживал оленей с винтовкой. Крайний год он выполнял обязанности оружейника, т. е. эксперта по оружию батальона, и знал в деталях каждый вид пехотного оружия большинства армий мира. — Итак, — спросил я, — как, по-вашему, обстоят дела с М-16? Большинство морских пехотинцев носят М-16. Корпус прививает молодому морпеху сильную, почти одержимую привязанность к своей винтовке. — Я не знаю, какой мудак создавал М-16, но стреляет она патронами для варминтинга [31] . В перестрелке не стóит брать в руки гребаное ружье для белок. Я заплатил за кофе, и мы уселись в кабинке у окна. Марин достал из кармана банку жевательного табака и щелкнул ею большим и указательным пальцами. Запихнув шарик за нижнюю губу, он протянул банку мне. — Закусите, сэр? — Нет, спасибо. — Думаю, мы поладим. — Марин произнес это так, словно это была серьезная уступка с его стороны. — По крайней мере, вы пьете кофе. Ваш выдающийся предшественник даже этого не делал. Он был говнюком. — Сержант сделал паузу, погрузившись в размышления, и покачал головой. — Дорога в ад вымощена белыми костями вторых лейтенантов, которые не слушали своих штаб-сержантов. Тому, кто был до него, отстрелили задницу прямо на стрельбище. Так что, по крайней мере, у вас будет с чем сравнивать. Потягивая кофе, я попросил Марина рассказать мне о взводе. Я ожидал продолжения его прежнего саркастического тона, но тут он посеръёзнел. Вместо того чтобы рассказывать о работе морпехов, он сосредоточился на их личностях, семьях и интересах. — Вы должны заботиться о них по-настоящему, сэр. Если морпехи вам доверяют, то вы сможете приказать им сдернуть Сатану с его трона за яйца . С этой работой может справиться почти каждый, но вы должны сделать так, чтобы морпехи озаботились настолько, чтобы делать ее хорошо. Я сидел молча, с удовольствием слушая рассказ Марина. Должно быть, он это почувствовал, потому что сделал паузу, оценивая меня, и спросил напрямик, как я вижу свою роль во взводе. На секунду я опешил. Я не ожидал, что меня будут проверять на знание навыков командования, и уж точно не стал бы задавать тот же вопрос капитану Уитмеру ранее. Но его прямота произвела на меня впечатление. Я немного подумал и сказал Марину, что не хочу врываться в город, как новый шериф, и менять правила, не разобравшись, как все устроено. Я сказал ему, что склонен давать людям преимущество сомнения, а затем припирать их к стенке, если они используют меня в своих интересах. Воспользовавшись словами капитана Новака, я пообещал ему компетентность, смелость, последовательность и сострадание . В ответ я ожидал, что Марин поддержит меня перед моими подчиненными, хотя за закрытыми дверями мы могли не соглашаться друг с другом. Он кивнул. Марин был новым штаб-сержантом, но я с самого начала почувствовал, что он принадлежит к старой школе и знает, что «обтесать» меня — это главная, пусть и негласная, часть его работы. Как бы в подтверждение этого, Марин рассказал мне о Крисе Хэдсолле, командире его взвода в роте «Чарли» 1/1-го батальона за два года до этого. Хэдсолл, очевидно, стал тем мерилом, по которому он оценивал офицеров. — Мы быстро подтянем вас до уровня лейтенанта Хэдсолла, сэр, — заверил он меня. К тому времени, когда мы допили третью чашку кофе, мы с Марином определились со своими ролями во взводе. Больше всего я боялся столкнуться с взводным сержантом, который мне бы не понравился или которому я не смог бы доверять. Но Марин мне понравился, и инстинктивно я уже доверял ему. Большинство взводных сержантов, как я подозревал, боялись сверхревностного и властного молодого лейтенанта. Я же пообещал не быть ни тем, ни другим. Когда мы шли к двери, Марин произнес слова, которые я ждал услышать еще со времен Школы кандидатов в офицеры: — Ну что ж, пора вам познакомиться со взводом. ***** Я думал, что буду нервничать. Встреча новоиспеченного лейтенанта со своим первым подразделением должна была напоминать первую любовь или потерю девственности. Штаб-сержант Марин вызвал взвод из оружейной комнаты, где морпехи чистили оружие после полевого выхода, и я смотрел, как они группами по два-три человека идут по плацу, с почерневшими от нагара руками, в зеленых футболках и камуфляжных штанах. Это был мой взвод. Мне предстояло обучать их, отправляться вместе с ними на боевую службу и, возможно, даже идти с ними на войну. Их действия будут напрямую отражать мое руководство и лидерство. Но я ничуть не нервничал. Сорок пять морских пехотинцев выстроились в три шеренги, по одной на каждое отделение. Они были так молоды. Половина из них выглядела моложе двадцати лет. Мне было всего двадцать три, но эта небольшая разница позволяла мне играть роль тренера или старшего брата. Так что авторитет пришел сам собой. Штаб-сержант Марин застыл в шести шагах от центра передней шеренги. Он принял доклады от каждого из командиров отделений и повернулся лицом ко мне. Отдав честь, он произнес: — Зравия желаю, сэр. Взвод оружия по вашему приказанию построен! Я встал перед ним по стойке «смирно» и отдал честь. Марин ловко отошел в сторону, оставив меня одного перед моими людьми. Меньше всего им нужен был монолог новоиспеченного лейтенанта в стиле генерала Паттона, поэтому я представился и сказал, что рад стать новым военнослужащим взвода. Я сообщил им, что хотел бы встретиться с каждым из них отдельно в течение ближайшей недели, и спросил, нет ли у них ко мне вопросов. Их не было. Штаб-сержант Марин отпустил их, и они направились обратно в оружейку. Когда мы шли обратно в кабинет, мне показалось, что я слышу одобрение в его голосе: — Никакого дерьма, сэр. Морпехи это ценят. ***** Следующие десять месяцев стали семинаром для выпускников по тактике пехоты, последним шансом чему-то научиться, прежде чем делать это по-настоящему. Профессором был капитан Уитмер, и его стиль не был похож ни на что из того, что я видел в Куантико. Многие мои сослуживцы из других рот 1/1-го батальона жаловались, что их командиры не спускают с них глаз. Они избегали проявлять смелость, боясь совершить привлекающую внимание ошибку. В 1/1-м батальоне, по крайней мере среди офицеров и штаб-сержантов, преобладала культура карьеризма: смейся над шутками полковника, не причиняй никому вреда и не привлекай внимания. Но только не для капитана Уитмера. Типовой инструктаж морской пехоты перед занятиями с боевой стрельбой начинался со слов «Безопасность превыше всего». — Если бы безопасность была превыше всего, — заявил Уитмер, — мы бы оставались в казармах и играли в баскетбол. Главное — это хорошая подготовка . Идея Уитмера о хорошей подготовке напомнила мне кое-что из того, что я читал о римских легионах: их учения были бескровными битвами, чтобы их битвы были кровавыми учениями. ***** Однажды ночью на ветреном хребте над Тихим океаном он довел эту мысль до конца. Три пехотные роты батальона самостоятельно друг от друга продвигались к учебному городку, выстроенному из шлакоблоков. Наша задача состояла в том, чтобы не позднее 01:00 соединиться возле города и захватить его, чтобы последующие силы могли использовать его в качестве перевалочной базы. За городком вела наблюдение разведывательная группа, и план атаки батальона постоянно менялся по мере того, как группа обновляла свои донесения о том, как расположились защитники. Рота «Браво» сошла на берег с корабля ВМС за пару часов до этого. Мы спотыкались в густом тумане, продвигаясь вдоль хребта, все еще находясь в миле от места, где планировали соединиться силы батальона. Ветер вихрями гнал туман по тропе и в темноту, которая расступалась по обе стороны. Позади меня пулеметчики и минометчики тащили свое тяжелое вооружение так тихо, как только могли, заглушая ворчание, стоны и лязг металла. Каждые несколько минут капитан Уитмер передавал по рации командирам взводов донесения из батальона. Я ругался в темноте, пытаясь одновременно ориентироваться, следить за изменением плана и информировать командиров отделений о последних новостях по мере того, как мы приближались к точке встречи. Штаб-сержант Марин, должно быть, прошел вдвое больше, чем остальные, двигаясь взад-вперед вдоль колонны, чтобы передавать сообщения и следить за морскими пехотинцами. Взвод смирился с изменениями — никаких жалоб; никаких колебаний. Мы прибыли в 00:45, измотанные и дезориентированные, но вовремя, чтобы начать атаку. Другие роты сообщили по радио, что они отстают еще на целый час. Пока мы ждали, у Уитмера собрались его лейтенанты. Он подошел к нам, промокшим и дрожащим, и рассказал об уроке этой ночи. — Командиры других рот прекращали движение каждый раз, когда по рации передавали изменения в плане. Они вызывали своих командиров взводов и показывали им новый план на карте. А теперь смотрите — они чертовски опаздывают. Он сделал паузу, и я посмотрел на Патрика, видя, как в его голове, как и в моей, выкристаллизовывается этот урок. — Вы, ребята, наверное, проклинали меня за то, что я вносил изменения на ходу. — Мы кивнули в знак признания. — Но я делал это, потому что вы должны научиться действовать именно таким образом. Любой из вас, — прошептал он с ударением, указывая на каждого, — находится на расстоянии одной пули от командования этой ротой. И вы должны научиться этому здесь, а не в Иране, Сомали или еще где-нибудь. Я взглянул на часы и увидел, что до прибытия других рот еще более получаса. Капитан Уитмер, должно быть, сделал то же самое, потому что вслед за этим задал вопрос: — Так что же нам теперь делать? Он не искал совета; он хотел покритиковать наши решения. — Мы должны атаковать, сэр. — Я произнес это с уверенностью, которой не чувствовал. — У нас здесь целая рота. Разведка доложила, что в городе всего около дюжины парней. Батальон не просто так установил свои сроки. Капитан Уитмер ответил, что нас, пехотных офицеров, учили быть агрессивными. Все согласно кивнули. — Но между агрессивностью и глупостью есть тонкая грань. Хорошие командиры, объяснил он, могут действовать прямо у этой черты, не переходя ее. Мы должны знать разницу между риском и авантюрой. Все командиры идут на риск; это просчитанные решения, направленные на достижение успеха в опасной обстановке. Азартные игры — это чистая случайность: закрываешь глаза и бежишь вперёд. — Атаковать этот город прямо сейчас, лейтенант Фик, — произнес он с новой силой, — было бы авантюрой. Никогда не торопитесь, чтобы не погибли ваши морпехи. Когда прибыли остальные роты, батальон атаковал город и закрепился в нем. Я с гордостью наблюдал за тем, как мой взвод уверенно продвигается через наш участок, состоящий из шлакоблочных зданий. Им было весело. При подавляющей силе трех рот мы не понесли потерь, и небольшое отставание от графика батальона не имело значения. Я почувствовал себя спокойным. Мы выбрали более прямой путь к лодкам, желая оказаться подальше от пляжа до рассвета. За облаками неясным пятном виднелась Луна, а ветер усилился, разбрасывая брызги по воздуху и обдавая нас песком. Волны накатывали на берег по три штуки. Ротные рулевые остались с лодками, и к нашему приходу они стояли у кромки воды, готовые к спуску на воду. Мы со штаб-сержантом Марин стояли на коленях на песке, с трудом влезая в гидрокостюмы. Я заметил, что его костюм был в два раза толще моего. — Почему костюм белого медведя, штаб-сержант? С самодовольным видом тот ответил: — Я уже бывал в лодочной роте, сэр. Я посмотрел на океан, обдуваемый ветром. — Я сегодня отморожу себе сиськи, да? — Просто помните, что в мире есть два типа людей, — мудрено ответил Марин. — Те, кто пѝсает в гидрокостюмы, и те, кто лжет об этом. После того как мы оделись, сержант пробежался от лодки к лодке, пересчитывая военнослужащих и проверяя, закреплено ли оружие к алюминиевым рымам на палубе. Он показал мне большой палец вверх. Взвод был на высоте. Держась за леер, натянутый вдоль надувного корпуса, мой экипаж из шести человек затащил «Зодиак» в воду на глубину по грудь. У меня перехватило дыхание. Каждая волна поднимала воду до шеи. Я плыл, перебирая ногами, изо всех сил стараясь держать нос лодки направленным на открытую воду. Если лодка повернется боком, ее зальет, наше снаряжение свалится в воду, что заставит нас вернуться на берег, чтобы попробовать снова. Рулевой поднялся на борт и завел мотор, крикнув: — Все на борт! Мы с трудом перелезли через борта и упали на дно лодки, перепутавшись ногами и винтовками. — Прибавьте дифферент на нос, — крикнул он. Впереди, в пяти футах над уровнем глаз, из темноты выплыла белая полоса — пенящийся гребень волны. Рулевой открыл дроссель, и мы устремились к волне, взобрались на ее основание и задрали нос на вершине. Я пытался перенести центр тяжести на обратную сторону водной стены, грозившей выбросить нас на песок. Когда винт вырвался из воды, двигатель взревел, затем наш нос опустился, и мы прошли далее — переход через прибой был завершен, и мы направились к покачивающимся силуэтам других лодок роты. Я извлек из водонепроницаемой сумки радиостанцию. — Бледный всадник, Бледный всадник, это Оден. Тачдаун. Повторяю, тачдаун [32] . Слово «Тачдаун» было нашим кодовым словом на корабле, означавшим «задача выполнена». Если бы что-то пошло не так, мы бы сказали «потеря мяча». — Это Бледный всадник, тачдаун подтверждаю. Имейте в виду, нас здесь сильно швыряет. Возможно, мы не сможем поднять вас на борт. У вас есть топливо для запасного маршрута? За ночь волны выросли, и команда корабля сомневалась, что сможет забрать нас в целости и сохранности. Запасной маршрут означал долгий, холодный, мучительный переход вдоль побережья до лодочной станции Дель-Мар в Кэмп-Пендлтон. Моя шерстяная вахтенная шапочка, пропитанная соленой водой, все время сползала на глаза. Я отодвинул ее, чтобы посмотреть на капитана Уитмера. Он щурился от брызг. Я представил себе, как он слушает песнь сирен о тепле и отдыхе для своих солдат на корабле и удовлетворение от выполнения задания в соответствии с инструкциями. Но это была тренировка, и капитан Уитмер делал все, чтобы бросить роте самый сложный вызов, заставляя ее импровизировать, приспосабливаться и преодолевать трудности. — Идем по запасному маршруту, — приказал он. Переход занял два часа. Ледяные брызги жалили мою кожу, словно иголки, пока мы неслись вниз по волнам. В каждой впадине мне казалось, что нас вот-вот захлестнет следующий вал. Слева от нас по шоссе I-5 ползли фары. Я представлял себе водителей, которые едут на работу рано утром, греются, слушают радио, потягивают кофе. В носовой части лодки один из морпехов погрузился в гипотермию. Он перестал дрожать, а его губы стали бледными с синеватыми краями. Мы обхватили его, чтобы поделиться теплом и укрыть от ледяных брызг. Капитан Уитмер все это время сидел на планшире, его поза не выдавала ни дискомфорта, ни беспокойства, ни спешки, возвращаясь назад. Когда вскоре после восхода Солнца мы причалили в Дель-Маре, я встретился с Уитмером; его рассуждения для меня были все еще непонятны. — Сэр, почему вы хотя бы не попытались подняться на борт корабля? Зачем заставлять морпехов страдать? Мы все равно никогда не используем эти лодки. Капитан Уитмер долго смотрел на меня, словно удивляясь, что я не понимаю. — Нейт, дело не в снаряжении. И даже не в боевой задаче. Дело в людях. — Он оглядел морских пехотинцев, которые теперь смеялись и чистили лодки в лучах утреннего Солнца. — Когда страдает вся рота, мы не теряем зря времени и ни с кем не обращаемся жестоко. Морпехи учатся держаться вместе, когда дела идут плохо, и это вернется к нам сполна сторицей. Если когда-нибудь перед батальоном встанет настоящая задача, призовут роту «Браво», и мы будем готовы. ***** Незадолго до нашего развертывания на боевую службу я пришел в кабинет и обнаружил, что за моим столом сидит Джим Бил, мой друг из Куантико. Мы не виделись с момента окончания ШОСП. Я бросил свой вещевой мешок и схватил его за руку. Джим объяснил, что его направили в 1/1-й батальон в качестве передового артиллерийского наблюдателя. Этот человек в ЭБМП работает рука об руку с командиром взвода оружия, чтобы управлять огневой поддержкой роты. Я не мог поверить в свою удачу и спросил Джима, как он оказался в роте «Браво». — Я спросил, кто из командиров взводов оружия самый отмороженный, и они отправили меня к тебе. — А, неважно. Они, наверное, подбирают говняного артиллерийского корректировщика к говняному взводному. Но мое счастье было недолгим. В служебной записке на моем столе сообщалось, что в конце недели во взвод прибудет новый комендор-сержант [33] . Я знал, что это означает. Мне придется перевести штаб-сержанта Марина с должности взводного сержанта на командира минометного отделения. Я ворвался в кабинет капитана Уитмера, но он только покачал головой — это было вне его компетенции. Я попробовал обратиться к первому сержанту, отвечающему за кадровые перестановки в роте, но натолкнулся на ту же реакцию. Бюрократия посчитала, что в роте «Браво» не хватает одного ганни, и на этом все закончилось. Эти более опытные морпехи знали, что не стоит тратить много времени и эмоций на борьбу с машиной. Это было больно. Зачем было портить жизнь хорошему взводу перед самой отправкой? Почему командир взвода и даже командир роты не имеют права голоса? Мы с Марином сблизились, и хорошо сработались. Когда я вызвал его в кабинет, чтобы сообщить новость, я был готов к бою. Но мне стóило бы знать его лучше. Штаб-сержант Марин в конце концов утешил меня, сказав, что новый ганни — хороший морской пехотинец, а ему самому понравится работать с минометами, даже если у них низкий показатель ТЭН. Я заглотил наживку. — Что такое ТЭН? — Это значит «тёлкам это нравится», сэр. Футбольная команда: высокий показатель ТЭН. Шахматный клуб: низкий показатель ТЭН. Взводный сержант: высокий показатель ТЭН. Минометное отделение: низкий показатель ТЭН. И неважно, что у минометчиков вся огневая мощь. Жизнь несправедлива. Разве вас не учили этому в колледже? 8 Чувствуя себя актером на съемочной площадке, я стоял у поручней корабля в своей форме цвета хаки. На пирсе далеко внизу толпы людей ликовали и размахивали американскими флагами, пока два буксира нас отталкивали. Воду залива Сан-Диего колыхал легкий бриз. Ровно в десять утра 13-го августа 2001 года десантный корабль «Дьюбук» проскользнул под изящным пролетом моста Сан-Диего-Коронадо и повернул на запад мимо мыса Лома в открытый Тихий океан. На полетной палубе морские пехотинцы и моряки выстроились вдоль поручней, сцепив руки за спиной и глядя прямо перед собой. Единственным звуком был шум ветра, и каждый впитывал в себя последний вид на городской пейзаж, пляжи, и Калифорнию. Корабль «Дьюбук» вместе с двумя другими кораблями, универсальным десантным кораблем «Пелелиу» и десантным доком «Комсток», составлял амфибийно-десантную группу (АДГ) [34] . На трех кораблях этой группы размещался 15-й экспедиционный батальон морской пехоты (специального назначения). В состав ЭБМП (СН) входило две тысячи морских пехотинцев, включая наш пехотный батальон, вертолетная эскадрилья, усиленная четырьмя истребителями «Харриер», а также дополнительные подразделения, такие как разведывательный взвод, четыре танка и подразделения материально-технического обеспечения. В течение следующих шести месяцев мы должны были стать «силой, находящейся в боевой готовности» для половины земного шара. Ко мне у поручней присоединился штаб-сержант Марин, наблюдая за тем, как побережье становится туманным и серым вдали. — Поздравляю, сэр. Это ваш первый шаг к тому, чтобы стать старым служакой, как лейтенант Хэдсолл. — Мне придется высадиться на нескольких чужих берегах, прежде чем я почувствую себя настоящим служакой, — ответил я, но улыбнулся при мысли, что, возможно, догоняю идеал в его голове. — Какие у вас прогнозы на этот поход? Морской пехотинец облокотился на перила, вытянув руки над водой, и озорной блеск на мгновение потускнел. — Однажды я слышал, как один пулеметчик из 5-го полка морской пехоты сказал кое-что очень умное. Мы только что вернулись домой после многомесячного сидения в пустыне, после того как Саддам выгнал инспекторов ООН в 98-м году. Много пропущенных дней рождения, юбилеев, крестин и прочей ерунды. Морпехи были немного недовольны тем, что ничего не делают. А этот стрелок сказал нам: « Никогда не жалейте о том, что не выполняли настоящее боевое задание . Теперь у вас будут только золотые воспоминания и никаких призраков». Я стараюсь помнить об этом, когда меня одолевает военная лихорадка. ***** Десантный транспорт «Дьюбук» был введен в корабельный состав в 1967 году и служил у берегов Вьетнама. Корабль длиной пятьсот шестьдесят девять футов и водоизмещением шестнадцать тысяч тонн вмещал свои четыреста членов экипажа и пятьсот морских пехотинцев, которых мог перевозить со скоростью около пятнадцати узлов. Пятиэтажная надстройка занимала носовую треть корабля, а через задние две трети до кормы тянулась полетная палуба. Под ней по всей длине проходила стапель-палуба — доковая камера, своего рода гараж для лодок, который можно было затопить, а затем снова осушить. В кормовой части корабля находилась огромный двустворчатый люк, через которую можно было попасть на стапель-палубу. В соответствии с военно-морской иерархией, рядовые морпехи и матросы жили под палубой корабля в катакомбах с узкими проходами, утыканными паровыми трубами и электропроводкой. Офицеры, как флотские, так и морской пехоты, жили в каютах в надстройке. Жизнь на борту военного корабля в море, особенно того, которому почти сорок лет, похожа на перемещение между маленьким чуланом, котельной многоквартирного дома и механическим цехом. Определяющими характеристиками являются движение и шум. Корабль постоянно наклоняется и кренится, сбрасывая еду со столов и людей с коек. При движении сталь скрипит и стонет. Двигатели пульсируют, котлы шипят, а под корпусом журчит океан. Металлические люки должны оставаться закрытыми на случай затопления, поэтому движение днем и ночью сопровождается скрежетом и лязгом закрывающихся и запирающихся переборок. Свистки, гудки и колокола громкого боя оповещают о событиях дня — побудке, приеме пищи, учениях и отбоях. Эту какофонию дополняют корабельное переговорное устройство и постоянно жужжащие телефоны. Новички быстро учатся носить с собой беруши. Транспорт «Дьюбук» был спроектирован для службы в качестве флагманского корабля флота, что означало наличие второго мостика для адмирала и дополнительных мест для офицеров. Поскольку флагманом нашей небольшой флотилии фактически был УДК «Пелелиу», на «Дьюбуке» разместилось гораздо меньше офицеров, чем было предусмотрено, поэтому в моем распоряжении оказалась каюта, рассчитанная на четырех человек. За такую роскошь я платил тем, что мое жилое пространство служило кладовой для вещей всех остальных. Заглянув в свою каюту, я обнаружил то, что замыслили морские пехотинцы «Дьюбука»: три доски для серфинга, четыре сумки с клюшками для гольфа, четыре гитары и куча гавайских рубашек для увольнительных на берег. Карты Центральной Азии, пуховые парки и пособия по переводу с пушту и дари отсутствовали — мы по-прежнему жили в режиме службы мирного времени. ***** Каждый круиз по западной части Тихого океана начинается с пробного периода — пятидневного перехода на Гавайи. Это время, чтобы привыкнуть к ритму жизни в море, прежде чем зайти в безопасную гавань. Я вошел в удобный распорядок дня, просыпаясь в пять тридцать, чтобы пробежаться по летной палубе, пока день не стал жарким. Затем я принимал холодный, смутно соленый душ и завтракал в офицерской столовой, называемой кают-компанией. Утро я посвящал работе — планировал учебные занятия, чистил оружие и перебирал административные бумаги. Моим любимым занятием было проводить тренировки с морскими пехотинцами. Я использовал свои пособия с Курсов подготовки офицеров пехоты, чтобы поддерживать в актуальном состоянии тактические навыки, и обращался к своим курсам в колледже, чтобы рассказать о знаменитых сражениях. Патрик делал то же самое, но он изучал экономику, поэтому ротные помещения в надстройке часто заполнялись морскими пехотинцами, изучавшими эффективные рынки и эластичность спроса. Тренировки были ограничены теснотой, но мы проводили соревнования по сборке и разборке пулеметов с завязанными глазами, стреляли с кормы корабля по мишеням на полетной палубе и спускались по лифтовым шахтам на стапель-палубу. Обед был кульминацией дня, после чего наступал полдень, состоящий из сна, чтения и поднятия тяжестей в маленьком треугольном спортзале, втиснутом в носовую часть корабля. Старая корабельная пословица гласила: «Спи, пока не проголодаешься, потом ешь, пока не устанешь, и повторяй так в течение шести месяцев». Моим любимым временем суток был ранний вечер. Выйдя из тренажерного зала, я поднимался на самую высокую внешнюю палубу «Дьюбука», прямо под возвышающейся радиомачтой. Там, на резиновом коврике, Руди Рейес проводил свои фирменные тренировки — растяжка, пресс, дыхание и еще раз растяжка. Руди был сержантом в разведывательном взводе ЭБМП. Разведка — это силы специальных операций Корпуса, обученные собирать информацию в тылу врага. Но поведение Руди в этом мире было настолько невоенным, что его товарищи по взводу называли его «Попутчиком». Даже полковник перестал называть его сержантом Рейесом, он стал просто Руди. После этого я лежал на спине и смотрел на розовеющее небо, когда из-за качки корабля над головой появлялись облака. ***** Утром, когда мы заходили в Перл-Харбор, я проснулся пораньше, чтобы понаблюдать за нашим подходом к острову Оаху. Мне хотелось увидеть этот сказочный порт с палубы военного корабля ВМС. Когда Солнце начало освещать небо, мы обогнули мыс Даймонд-Хед и понеслись на запад вдоль Вайкики ко входу в гавань. Узкий канал ведет на север мимо базы ВВС Хикам, а затем поворачивает направо у острова Форд. Ковер ухоженных газонов и колышущиеся пальмы окаймляли пышную набережную Хикама. После пяти дней пустого моря зелень поражала воображение. Я стоял у леерного ограждения и смотрел на корабельную команду, работавшую на мостике внизу. К тому времени, когда «Дьюбук» повернул к острову Форд, уже полностью рассвело. Накануне вечером на ночной оперативно-разведывательной планёрке штурман сказал, что этому повороту будет предшествовать долгий ревун, чтобы убедиться, что с другого направления не идёт транспорт. — О, черт возьми, нет! — Опытный, просоленный офицер, служивший в прошлом рядовым, поспешил с ним не согласиться. — На точке, прямо возле этого поворота, проживают адмирал и начальник штаба. Разумный капитан корабля, — он бросил многозначительный взгляд на командира, — заранее сделает радиовызов, чтобы убедиться, что канал свободен. «Дьюбук» бесшумно проскользнул мимо точки и домов спящих адмирала и начальника штаба флота. Огибая поворот, мы посмотрели прямо в стволы шестнадцатидюймовых орудий линкора «Миссури». Из-за носа корабля, сверкая белизной в лучах утреннего Солнца, выплывал изящный пролет мемориала линкора «Аризона». Бетонная стела прогибается в середине, символизируя первоначальное поражение, но на краях непоколебимо устремлена ввысь, свидетельствуя о решимости и окончательной победе. Над ним на фоне размытых гор развевался на ветру американский флаг, а кучевые облака грозили навалиться и вымочить нас насквозь. Когда опустились сходни, мы с Патриком сбежали, чтобы успеть на катер до «Аризоны», и провели отведенные нам пятнадцать минут на мемориале, наблюдая за тем, как спустя шестьдесят лет из затонувшего корабля все еще поднимаются нефтяные пятна. Среди имен на бронзовой табличке с перечнем погибших на корабле мы заметили одинокого лейтенанта морской пехоты. Покинув мемориал, катер прошел мимо «Дьюбука» к его причалу. Мы с Патриком наблюдали за другими туристами, которые делали снимки корабля. — Что они подумают, если мы пойдем на парковку и сфотографируем их машины? — размышлял Патрик. Хотя мы слились с толпой в футболках и сандалиях, я не чувствовал себя ее частью. — Ты чувствуешь себя по-другому? — спросил я его. — Мы не такие, как все. Они возвращаются в отели на Вайкики, а нам предстоит провести шесть месяцев в этой большой серой коробке. — Патрик сделал паузу и оглядел Перл-Харбор. — Но мы отличаемся и в хорошем смысле. Особенно здесь. На следующий день после полудня мы вышли в двухнедельный поход в город Дарвин, на северное побережье Австралии. Жизнь снова вошла в необремененную корабельную рутину: тренировки, занятия спортом и чтение. Вечера после тренировок Руди я проводил в кресле у поручней корабля, наблюдая, как наша носовая волна устремляется к заходящему Солнцу, и читая «Прощай, оружие» Эрнеста Хемингуэя. «Мир ломает всех, и после этого многие становятся сильными в разбитых местах, — писал Хемингуэй. — Но тех, кто не ломается, он убивает. Он беспристрастно убивает очень хороших, очень нежных и очень храбрых. Если вы не относитесь ни к тем, ни к другим, можете быть уверены: он убьет и вас, но без особой спешки». Идя на юго-запад со скоростью пятнадцать узлов, мы тоже никуда особенно не спешили. ***** В шесть часов вечера в пятницу, через две недели и за шесть тысяч миль от Кэмп-Пендлтона, мы прошли к югу от Гуадалканала. За несколько дней до этого я узнал, что мы будем проходить мимо острова, и работал над подготовкой презентации о первом великом сражении морской пехоты во Второй мировой войне. Когда я собрал взвод на верхней палубе, раскалившееся Солнце отбрасывало полосы над нашими головами. Зеленые горы Гуадалканала поднимались с моря и исчезали в кольце облаков. В конце лета и осенью 1942 года вся 1-я дивизия морской пехоты, включая 1/1-й батальон, сражалась с японской армией за контроль над этим островом. Пока я говорил, морские пехотинцы смотрели на остров, вероятно, представляя себе, как и я, линии десантных кораблей, гейзеры воды, куда падали японские снаряды, пулеметы, лупившие по пляжу. Как известно, после того, как четыре его корабля были потоплены, флот бросил морскую пехоту на берегу. Имея ограниченное снабжение, морские пехотинцы вырвали остров из-под японского контроля ценой более тысячи убитых и в четыре раза бóльшего числа раненых. Они убили двадцать пять тысяч японцев. История — это религия морской пехоты. Я видел ее на протяжении всего своего обучения и чувствовал ее — на военном мемориале морской пехоты, когда читал список сражений у штаба 1/1-го батальона в Кэмп-Пендлтоне и даже когда увидел имя одинокого лейтенанта, погибшего на борту «Аризоны». Прошлые подвиги — это источник гордости молодого морского пехотинца, вдохновение, чтобы встретить опасность лицом к лицу, и уверенность в том, что смерть в бою — это не забвение. Его товарищи и все будущие морские пехотинцы будут хранить эту веру. Некоторые люди в моей жизни назвали бы это наивностью, но я начинал воспринимать это как esprit de corps. В тот вечер мой взвод задержался у поручня, негромко разговаривая и наблюдая, как в сгущающейся темноте исчезает Гуадалканал. ***** Неделю спустя мы прибыли в Дарвин для двухдневных учений в австралийском буше. Половина взвода присоединилась к роте для проведения боевых стрельб, а мы с Джимом и минометным отделением отправились на автобусе в трехчасовую поездку в глубь страны на пустынный учебный полигон, где были запланированы артиллерийские стрельбы и занятия по наведению авиации. Мы прибыли на место после наступления темноты и обнаружили, что центр боевого управления (ЦБУ) батальона полностью оборудован светом, водопроводом, палатками и душевыми. Личный состав там оказался достаточно вежливым, чтобы направить нас за несколько миль по грунтовой дороге к месту нашего бивака на выжженном поле, усеянном термитниками размером с телефонную будку. Мы устроились поудобнее, помня предупреждение батальонного хирурга о том, что в Австралии обитают девять из десяти самых смертоносных змей в мире, включая австралийского шипохвоста и тайпана, которые, по его словам, «могут полностью отыметь человека». Нас проинформировали, что даже милые мини-кенгуру, так называемые валлаби, могут схватить человека своими маленькими ручками и попытаться отпихнуть его голову своими мощными задними лапами. Морпехи вокруг нас храпели, а мы с Джимом предпочли постоять и поболтать у «Хаммера», а не рисковать на земле. ***** После двух дней стрельбы мы вернулись в Дарвин, чтобы отдохнуть перед отплытием. Джим, Патрик и я отправились на реку Аделаида и провели день, кормя крокодилов с борта речного катера и купаясь в водопадах. Вечером мы нашли бар, где поужинали и выпили. Наши корабли должны были отходить в девять часов утра следующего дня. Я потягивал пиво «Виктория Биттер» и поглядывал на часы, пытаясь высчитать время на восточном побережье Соединенных Штатов. В десять пятнадцать вечера в Дарвине было восемь пятнадцать утра того же дня в Мэриленде. Я не мог вспомнить дату, но это был вторник, так что, возможно, мне удастся застать отца за рабочим столом. Я перешел через дорогу к телефонам-автоматам в холле отеля. Мы с папой проговорили минут десять: он спрашивал о нашем походе, а я — о новостях из дома. Ни у кого из нас не было ничего интересного. Я сказал, что скоро пришлю ему письмо с корабля, и повесил трубку. Выходя, я увидел Патрика, который разговаривал по телефону у дальней стены. — Что слышно, брат? — Джим пододвинул мне свежее пиво и спросил, что происходит в Штатах. — Полный голяк. Милое утро в Балтиморе. Ничего интересного для вас, ребята. Я едва успел опуститься на табурет, как в дверь ворвался Патрик. — Чертовы террористы влетели на самолетах во Всемирный торговый центр и Пентагон! — Расслабься, брат. Выпей пива. — Мы с Джимом рассмеялись. Потом мы увидели, что Патрик настроен серьезно. Бросив свои напитки, мы вышли за дверь и направились через улицу, чтобы присоединиться к растущей толпе у большого экрана телевизора в холле. Постепенно мы осознали, какое влияние это окажет на нас. Лучше всех это подытожил Джим: — Ребята, история только что нас нагнула. Нужно было возвращаться на корабль. Морские пехотинцы и моряки заполонили улицы Дарвина и устремились вниз по холму к докам. Когда мы присоединились к толпе, подъехала машина, и молодая австралийская пара спросила, не нужно ли нас подвезти. Мы с благодарностью согласились и забрались на заднее сиденье. Через несколько минут машина въехала на пирс, где прожекторы освещали три корабля, а вдоль поручней уже стояли вооруженные часовые. Водитель пожал нам руки и произнес: — Похоже, вы отправляетесь на войну.