Читаем Корпус тайных наук онлайн бесплатно

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Мирович С., 2026

© Л. Рейнеке, стихи, 2026

© Оформление. ООО «МИФ», 2026

Август 1809 года

Бжезина-на-Висле, имение князей Вислоцких

Обычно августовские вечера в Бжезине-на-Висле спокойны и безветренны, но сегодня все было не так. С самого утра небо набухло дождями, уже к полудню потяжелело, а вскоре после обеда прорвалось косым хлестким ливнем. Ветер метался по парку, срывал листья с деревьев, швырял их в пруды и фонтаны, то и дело завывал в трубах или хлопал створкой окна там, где кто-то по неосторожности не закрыл ее плотно. На Бжезину обрушилась настоящая буря.

У Витольда, стоило ему подняться с постели, все валилось из рук. Его точила неясная тревога, изводила вроде бы без всяких причин. За несколько часов он успел всерьез повздорить с братом, довести до слез маленькую сестру и испортить матери фортепианный этюд в четыре руки. В конце концов, решив, что сегодня не принесет никому ничего, кроме огорчений, он убрался с томом Эпиктета наверх, в картинную галерею, и принялся бродить вдоль фамильных портретов, рассеянно поглядывая то на них, то в залитые дождем высокие, узкие окна.

– Пан Витольд? – глуховатый голос старого дворецкого Ежи в гулкой галерее грянул, как удар колокола.

Вздрогнув, Витольд поудобнее перехватил растрепанную пухлую книгу и обернулся, попытался улыбнуться в ответ:

– Что, Ежи? К ужину ведь, кажется, еще не звонили…

– Ваш отец дома, – после короткой заминки отозвался дворецкий, почему-то отведя глаза. – Он велел передать, что ждет вас у себя в кабинете.

– Вот как? Что ж… – Витольд всмотрелся в старика. – Я сейчас приду.

В сумерках лица на портретах было уже почти не различить, и все-таки ему показалось, что пан Август, некогда приведший на польский престол французского принца, смотрит на него с сочувствием. Витольд улыбнулся славному предку, надеясь, что улыбка вышла беззаботной, нырнул в незаметную нишу в стене и принялся спускаться по узкой винтовой лестнице, которая вела прямо к отцовскому кабинету. Отцу нравилось приводить в галерею друзей, самых близких, тех, с кем он обычно совещался долгими вечерами за закрытыми дверями, так что этим путем пользовались едва ли не чаще, чем главной лестницей.

Сейчас перед дверью кабинета замер Витольд, подавляя неизвестно откуда взявшуюся робость. Несколько раз сжав и разжав кулаки, он коротко постучал и переступил порог.

Отец любил готику, и это понял бы каждый, кому довелось бы сюда войти. Стрельчатые окна, резкие, стремящиеся вверх формы, панели темного дерева, такая же мебель – казалось, все здесь поглощало огоньки свечей, не позволяло им осветить интерьер. Витольду нравилась эта обстановка, ее приглушенные тона успокаивали, помогали сосредоточиться и очистить мысли, но сейчас он привычного умиротворения не испытал.

– Отец? Добрый вечер. – Он слегка склонил голову, остановившись напротив письменного стола. – Ежи передал, что вы хотели меня видеть.

Отец поднял взгляд от бумаг. Его красивое бледное лицо выглядело осунувшимся, измученным, темные глаза почернели, ввалились и от этого казались неестественно огромными. В пальцах он крутил какое-то письмо, все больше сминая его.

– Хотел. – Отец встал, бросил бумагу на стол. – Витольд, мне нужно поговорить с тобой о твоем ближайшем будущем.

И только-то? В груди шевельнулось удивление: откуда же беспокойство и почему отец смотрит так тревожно?

– Да, конечно! – с готовностью откликнулся он. – Я думал об этом, и немало. Мне очень бы хотелось поехать в Геттинген, хотя после нескольких лет так далеко от дома не хочется снова уезжать, поэтому Ягеллонский…

– Ты не поедешь ни в Геттинген, ни в Краков, – голос отца прозвучал резко.

– Но… Хорошо. – Витольд давно привык к строгости и приступам мрачности отца, поэтому сейчас просто постарался смягчить все улыбкой. – Тогда, мне кажется, Йена…

– Ни Йены, ни Болоньи, – отец смотрел ему в лицо. В глазах застыло непонятное выражение. Длинные пальцы сжались в кулак. – Ты возвращаешься в Ораниенбаум.

– Что?! – выдохнул Витольд. Только глухой не расслышал бы возмущение в этом возгласе. – Нет! Нет, вы обещали! Вы говорили, что моя необходимость жить в России – это временно, только пока я ребенок, что это нужно семье…

– И это все еще нужно семье! – теперь и отец повысил голос. – И не обсуждается. Это приказ императора. Ты едешь.

– Императора, значит?! – Витольд вновь улыбнулся, хотя, наверное, вместо улыбки получилась гримаса. – Того самого, к которому его бабка вас приставила, чтобы не бунтовали и ходили при нем пажом? Который называл вас братом, а потом вышвырнул, потому что наигрался в братство с пшеком? Этого императора?!

– Витольд! – Отец побелел больше прежнего, хотя, казалось, это невозможно. – Ты забываешься! Благодари Бога, что я презираю рукоприкладство. Вон из моего кабинета! Отправляйся к себе и начинай собираться. Чтобы до завтра я тебя не видел.

Покойная бабка Изабелла смотрела на Витольда с портрета в углу, в ее глазах светилась неукротимость.

Конец сентября 1809 года

Петергофская дорога, близ Ораниенбаума

Российская империя

Петергофскую дорогу нещадно поливал дождь. Он сопровождал карету от самого Петербурга и, казалось, с каждой верстой усиливался. Может, если бы почтенный Петр Васильевич Полев обладал способностью успевать куда нужно к сроку и не откладывать все на последний день, они с племянником и не пробивались бы сейчас сквозь дорожную грязь, но Петр Васильевич к солидным сорока годам успел прославиться как самый необязательный и безалаберный сибарит столицы. Впрочем, эти изъяны ему легко прощали – за доброту, хлебосольность и неизменную широту души.

Племянник тоже любил все это в дяде, но особенно ценил талант к стихосложению. Петр Васильевич обладал легким пером, умел шутить уместно и искрометно, а еще владел магией слова. Той самой, которая, по мнению света, способна украсить и раут, и дружеский вечер, и даже прием при дворе. Той, в которой редко видели нечто большее, чем занятное развлечение. Ею судьба наградила и самого Алексиса так щедро, что хватило бы на семерых. И он еще непременно прославит ее; о, в этом нечего и сомневаться!

Так обязательно будет, и дядя Пьер сможет любоваться этим из первых рядов. В конце концов, с ним единственным Алексис многие годы делил свои страсть и веру. Два поэта в семье, состоявшей исключительно из людей практичных и рассудочных, они неизменно понимали друг друга. К дяде всегда можно было примчаться хоть с радостью, хоть с бедой, а нет – так написать и получить полный искреннего участия ответ. Жаль только, что сейчас он никак не желает понять, в чем беда, и так упрямо ищет разговора на ту треклятую тему. Разговора и наверняка понимания, а то и прощения для тех, о ком и упоминать-то не хочется!

Распалившись больше прежнего, Алексис мрачно насупился, потянул себя за курчавую русую прядь, упавшую на лоб, и уткнулся в окно экипажа с таким жадным вниманием, будто надеялся рассмотреть в дожде смысл жизни. Пальцы то и дело дергали манжету, которая и так уже пришла в совершенный беспорядок.

– Алексис, послушай, – по тяжелому вздоху и осторожному тону, который выбрал дядя, было ясно, что он сам не слишком рад заводить этот разговор, – твоя мать только хотела…

– Не надо, дядя, – процедил Алексис сквозь зубы, по-прежнему глядя в окно. – Я прекрасно знаю, чего она хотела. Она хотела, как и всегда, оправдать его и объяснить, почему я не прав.

– Ох, Алексис, ну как же тебе объяснить… Она любит тебя, любит вас обоих, но она тревожится о мире в семье. О том, что он разрушится совсем, если вы с отцом не научитесь говорить друг с другом или если некому будет встать между вами. Тогда…

– Он ударил меня, дядя Пьер! – Алексис порывисто обернулся. Петр Васильевич свел брови, между ними пролегла болезненная складка, и он разом сделался старше с виду. – Ударил, поймите! Он мой отец, но я такой же дворянин, как и он, и отстаивал свое законное право! – Он все сильнее горячился. – Все преподаватели в Корпусе признавали, что во мне есть талант, об этом писали в итоговой рекомендации к высшей ступени. В конце концов, это была царская воля – чтобы лучшие остались в Корпусе, пока не завершат обучение. А он?! – На рытвине карету слегка подбросило, Алексиса тряхнуло, но на дядю он уставился, постаравшись принять самый независимый и непримиримый вид.

– Послушай, я не пытаюсь оправдать рукоприкладство твоего отца, но и тебе не следовало вспыхивать, как… как пакля от факела! – Тоже начиная горячиться, Петр Васильевич неопределенно взмахнул рукой и тут же схватился за сиденье: на следующей рытвине тряхнуло весьма ощутимо. – Он ищет возможности, и его можно понять, Алексис. Ваше Высокое – не самое доходное имение, уж прости. У тебя есть брат и сестра, а ты старший сын, и твоя выгодная служба особенно значима для семьи, – Петр Васильевич говорил настойчиво, но мягко и то и дело пытался заглянуть племяннику в глаза.

– Особенно значима?! – Алексис криво усмехнулся. – Дядя Пьер, дело не в какой-то там особой значимости! Он просто боится, что я его опозорю, его и славное имя Полевых. Поэтому хочет приставить меня к какому-нибудь «тихому, скромному, но респектабельному делу» – его слова! – где я был бы под присмотром, приносил бы пользу и при этом «ничего со своими стихами не мог бы натворить» – вновь его слова! И он решил, что лучше всего на годик отправить меня слушать какую-нибудь бесполезную латынь, а после засунуть в Московский архив! Чтобы я там чах над свечкой да бумагами, вел себя посмирнее да приносил жалованье. Но как бы не так! – последнюю фразу он почти выкрикнул в лицо дяде. – Моим стихам найдется достойное место, и никакие его усилия, приказы или печальные, как у нашего спаниеля Апорта, очи этого не изменят. Я так ему и сказал! – вздернув подбородок, Алексис вновь отвернулся к окну.

Вдруг захотелось, чтобы никакого стекла между ним и сентябрьским дождем не было. Он бы подставил лицо ветру и холодным струям, позволил им остудить себя, подождал, пока вода смоет воспоминание о той безобразной сцене, об отцовской пощечине, что до вечера звенела в голове, о поджатых губах матери, которая избегала смотреть ему в глаза, зато говорила какую-то бессмыслицу о том, как «все должны друг другом дорожить, а ни одна размолвка не стоит обеда». Ну конечно же. Конечно. Зато, видно, размолвка и оплеуха очень даже стоят того, чтобы никто и не подумал сказать ему доброе слово на прощание, а уж проводить до Петербурга…

В носу странно защипало, и Алексис невоспитанно потер его ладонью.

– Алексис, а ты… вот прямо так отцу сказал? – тон Петра Васильевича стал особенно деликатным.

– Ну почти. Не помню слово в слово, – Алексис посмотрел на дядю. На плечи вдруг навалилась тяжелая, унылая усталость. – Это ведь неважно. Я мог быть ужасен, а мог – предупредителен и кроток, он все давно решил и мнение свое обо мне давно составил, ничего хорошего между нами бы все равно не вышло, даже если бы я отступил. А я не отступлю, – Алексис поджал губы. – Спасибо, что он хоть дверь передо мной не запер и не велел лошадей не давать. Я возвращаюсь в Корпус. Там мои друзья, там все, что мне важно, там я и должен быть. И вы знаете это не хуже меня, – тут он тепло улыбнулся, поймав дядин взгляд. – Просто у вас доброе сердце, и оно болит даже за мир в семье непутевых Полевых. Я ведь прав?

– Ох, Алексис, все-то ты знаешь, – дядя тоже улыбнулся, устало и немного грустно, а потом обнял его за плечи. – Во всем-то ты прав…

Мимо по дороге, опасно обгоняя, пронеслась большая черная карета. Алексис подался к окну – показалось, что это экипаж Феди Лорингофена, – и принялся высматривать ее впереди: сердце и мысли уже были с друзьями и наставниками.

Начало октября 1809 года

Ораниенбаум, Санкт-Петербургская губерния

Российская империя

В конференц-зале было светло. Утренняя свежесть норовила забраться за воротник форменного сюртука, и юный князь Александр Елецкий поймал себя на мысли, что ничего не потерял бы, будь тепла в великолепных стенах Кавалерского корпуса немного больше, а прохлады, призванной привить воспитанникам спартанский стоицизм, – несколько меньше. Впрочем, кто он, чтобы возражать наставнической мысли? Чуть усмехнувшись собственному смирению, князь сильнее выпрямился в преддверии торжественной встречи с директором, и в этот момент двустворчатые двери с грохотом распахнулись.

На пороге замерли трое юношей. Один был в серебристо-сером рединготе вместо предписанной формы и держался едва ли не царственно; второй – рослый, бледный, до крайности худой и отчаянно черноглазый, из-за тонких, длинных рук и ног казался на редкость нескладным и заметно стеснялся тесного, криво сидящего сюртука; третий же, невысокий и смуглый, так и поблескивал смеющимися карими глазами, форменный сюртук просто накинул на плечи, а правую манжету где-то испачкал чернилами. За первыми он наблюдал тем опасно цепким взглядом, который люди легкомысленные принимают за озорной. Князь Александр Елецкий в свои восемнадцать лет человеком легкомысленным себя не считал.

«Что-то будет», – подался он вперед и замер в предвкушении.

Юноша в тесном сюртуке сделал шаг через порог, пытаясь обогнуть «серебристого», но тот не только не двинулся с места, но и возмущенно возвысил голос:

– Позвольте, сударь! – Он занял собой весь дверной проем. – Может быть, в глуши, откуда вы прибыли, в ходу подобные манеры, но здесь, в Ораниенбауме, вам не следует столь бесцеремонно отдавливать людям ноги!..

– А может быть, вам не следует быть столь неуклюжим элефантом? – наигранным басом поинтересовался его смуглый спутник.

Ученики в первых рядах засмеялись, кто-то шагнул ближе к разворачивающейся сцене, кто-то вытянул шею, чтобы лучше видеть.

«Серебристый» заметно побагровел и сорвался на тон выше:

– Вы забываетесь, сударь!