Читаем Дневник русского солдата, ,бывшего десять месяцев в плену у чеченцев онлайн бесплатно

Шамиль. — Племена. — Войско. — Распоряжения. — Гостеприимство. — Наказания за преступления. — Обязанность женщин. — Свадьбы. — Красота женщин. — Жизнь горца вообще.

Я буду говорить о левой части гор кавказских между Дарьялом и Каспийским морем.

Все это протяжении было тогда в руках Шамиля. Темна история его жизни, но Горцы говорят об нем вот что.

До предшественника своего, Кази-Муллы, он был аульным муллою; но, по своему уму, познаниям в жизни, снискал доверенность народа и вступил, в управление им. В 1839 году, при отдаче замка Ахульго, 22 августа, показал, он Горцам и свою распорядительность и неустрашимость, и подчинил их себе совершенно. Они называют его Падчша, что значит Падишах, недовольны его распоряжениями, но повинуются непрекословно. Называют его хитрой лисицей, но сознаются, что не всегда же ему самому должно быть в действиях, чтобы беречь себя для сохранения народа. В личном мужестве преимущество отдают Кази-Мулле, говоря, что он никогда не показывал неприятелю своего затылка.

Во владениях Шамиля три главных племени, различных по языку, одежде и сходных несколько по обрядам: 1. Нохчи, называемые нами Чеченцами, которые Чеченцы существовали разве когда-либо, теперь же это имя туземцам вовсе незнакомо. Сказывают, что был аул, называемый Чечен, вблизи к нашим. Не мудрено, что наши, судя по его огромности, называли жителей вообще Чеченцами; впоследствии это имя распространилось и на других, как и теперь простонародье называет Чеченцами вообще всех обитающих на левом Фланге Кавказской линии, и Черкесами, живущих на правом, хотя между Горцами есть премножество племен, совершенно между собою различных. 2. Энди, наши Андейцы, или Лезгины. Костюм их персидский, или лучше древний армянский; выговор — картавый. И 3. Сюли, наши Тавлинцы, живущие вблизи снежных гор и потому, вероятно, получившие название от тау — гора, таули — горный; совершенные Турки, не только по одеянию, но и наречию, и первые принявшие от Турок мухаммеданство. По своей оседлости, как вдали от наших и редко бывавшие в набегах, народ рослый, неповоротливый, но довольно здорового сложения.

Из этого племени происходит Шамиль, как уверяют тамошние; жил же в земле Чеченской, в ауле Дарги, как центре своих владений; телохранителей имеет из своих соотечественников; знает будто бы только два языка — сюлинский и кумыкский.

Энди — народ малорослый, но по своему удальству друзья Чеченцами; Сюлинцы же, по своей неповоротливости и трусости носят от Чеченцев поносное название лэгэ, что значит раб, змея. Большею частью Чеченцы имеют у себя рабов из этого племени; сами же Чеченцы называют себя узденями — дворянами, и стараются оправдать это название честностью и твердостью в слове. Чеченец считает неприличным торговать чем-нибудь, и если продает, то без уступки. Но нынче Чеченцы становятся теми же Сюлинцами.

Одеяние Чеченцев вовсе без затей, все по мере, все к месту, ничего лишнего: в обтяжку чекмень — чуа, шаровары узкие книзу, тугая обувь — чивеки или мачи, короткая рубашка, бешмет, и по климату шапка. Бурка и башлык общи всем племенам.

Войско Горцев, или вообще Горцы разделены на десятки, сотни, пятисотни, тысячи и наместничества (Туземцы говорят, что при Шамиле была поверка или перепись народная и оказалось, что всех, готовых поднять оружие, во владениях Шамиля, слишком шестьдесят пять тысяч человек. О женщинах неизвестно; общее число мужского пола тоже неизвестно. О правом фланге ничего не знаю.).

Наиб или наместник, зависимый от общего правителя Падчши, приказания передает в свои аулы через мюрадов, своих помощников, назначаемых из каждого аула, которые и живут у него в карауле понедельно. Такие мюрады, люди отличившиеся своим удальством и поведением, богобоязненностью, большею частью, в отличие от других, имеют награды, состоящие из различных значков: разноугольных звезд, полулуний и треугольников, серебрянных, своего изделия, с надписью из Корана какого-нибудь стиха, или со словами «такому-то за храбрость», или «храброму из храбрых».

Эти медали, или знаки, они чеканят и из своего серебра, добываемого в самых горах преступниками. Такие места, называемые у них Сибирью, скрываются и от своих, чтобы не было дано знать об них Русским.

Получив приказание от наиба, мюрад передает его своим десятникам, из которых каждый, с крыши своего дома, повещает свой десяток: когда и куда сбираться в набег, на сколько дней; или: прорыть канаву, или очистить ее, для пропуска воды; починить мост, или не рубить лес, как единственную защиту, и прочее.

Во многих местах чудесно устроены водопроводы для оплодотворения земли, и труды вознаграждаются избытком хлеба.

За вырубку леса налагается на первый раз пеня 30 или 40 копеек; в другой раз виновный заключается в яму.

Содержание мастеровым и караульным производится из суммы, сбираемой с виновных, или из пожертвований. Имение умершего безродного поступает тоже в этот запас.

При отправлении в дальний набег, лошадь каждого осматривается, и если не может выдержать большого пути, оставляется со своим всадником дома. Потому всякий старается иметь свою, или берет напрокат, за что не платит ничего и тогда, если возвращается с добычей, как например с скотом, как главным промыслом.

На этом фланге, по неудобству места, лошадей очень мало, и они не так красивы как черкесские, где много лугов и не редкий имеет табун.

Скот они перегоняют искусно вплавь, привязывая себе на спину надутые кожаные мешки. Набеги делают в свободное от занятий домашних время, весной и по уборке хлеба осенью. Тогда в самом Тереке делаются броды. Вообще все ручейки, не только реки, разливаются весной, от таяния горного снегу.

Без позволения наиба, не имея от него записки, никто не смел отлучиться к мирным; пешие кое-как прокрадываются, но редко удается конному. На посту его пропустят сначала, но на возвратном пути отбирают у него и лошадь и оружие. Нередко бывает, что многие ездят без позволения, в необходимых случаях, когда угоняют скотину. Тогда не мешкая, следят похитителя по разным приметам: по измятой траве или бурьяну, в лесу по сломанным сучьям; отобранное на посту возвращается по записке наиба.

Цидулы эти пишутся больше слогом арабским — ученым, понятным не всякому, и скрепляются именною печатью наиба.

Простолюдины хотя не знают арабского языка, но необходимые молитвы понимают, по переводу на свой язык. Даже некоторые выражения из Корана богобоязненный горец должен понимать. Мулла необходимо должен знать арабский язык чтоб толковать Коран. Ученые муллы большею частью из Сюлинцев; они-то и обучают мальчиков грамоте, школ же особенных нет.

До Шамиля не было этих наибов; в аулах были старшины и не имели большой власти; воровство было повсеместно. Часто один другого обирал всего, даже брал в плен и одноаульца, и продавал его в дальний аул.

И теперь еще, редко кто отойдет от своей сакли на несколько шагов без оружия. Чем кто больше имеет его, тот, значит, лучше умеет владеть им — вполне воин. Неимеющий оружия называется бабой: сте-сенна. Женщины не носят его, но в Гильдагане, где я жил, была одна, постоянно носившая мужское платье; она даже исполняла мужские работы — пашню и покос. Случается, что вооружаются и они: это при нападении наших на аулы.

Гостеприимство считается у них первым долгом, — и отказать в чем-либо просящему грешно и стыдно; но лицемерие, вероломство и сребролюбие — отличительные их черты. Гости со двора — начинают их судить и рядить. Чтоб не подать подозрений о склонности к воровству, как они выражаются сами, лично она ласковы. На слова их положиться нельзя. Он вас любит как брата, но шапка серебра — вы всё-таки гяур — и он отдаст вас в адские руки. Как прежде они делили с вами вашу тоску, сам плакал, смотря на вас, считал вас выше себя, целовал даже ваши руки, — так после засмеется на ваши слезы и захохочет как над ребенком, при вашем грустном взгляде при прощании с ним. Серебро тогда изменяет в нем все. Как красив он и строен, так точно и гнусен порой. Склонность ко всему прекрасному и скорый переход ко всему дурному — поразительны.

Добрая нравственность поддерживается или прежним преданием старины, когда еще их понятия были девственны, или строгостью законов. Преступление наказывается или смертною казнью, или заточением в яму.

Это их тюрьма, где отверстие сверху. Туда заключают всех воров, если их отыскивают. Похитить что-либо тайно, или, как говорят, уметь схоронить концы, еще и теперь считается удальством; но открытый преступник наказывается жестоко. Укравший уходит в другое владение и живет там или у своих родственников или знакомых. У воров для того знакомых много в разных аулах. Пройдет время иска, вор возвращается благополучно; иск ограничивается тогда взятием чего-нибудь из дому укравшего.

В ту же яму сажают и ослушников, кто не пойдет в караул, или в набег, или в работу для начальника, и держат там три или четыре дня. Туда же сажают и тех, кто не был в мечети в праздничный или недельный день, пятницу, «нересман», если не хочет дать что-нибудь из своих пожитков: мюрад приходит в дом его и берет одну или две меры, смотря по вине, кукурузы, или пшеницы, или проса, или берет серп, «марс», или «цэль» (скребок для чищения кукурузы), вилы или косу, «мангыль». Также старшего из семейства или из близких родственников бежавшего к Русским. Сакля бежавшего сжигается, а его брат, или отец, или сын, заключается на несколько дней, пока не передаст о себе бежавшему. Но возвращаются редко — и невиновный через некоторое время освобождается.

Многоженство, как по закону Магомета, позволительно; но редко кто имеет двух жен.

Вся домашняя ответственность лежит на женщине, как на рабе, и потому, чтоб не ослабить хозяйства и предупредить разврат, Шамиль хочет, чтобы не было ни вдов молодых ни дев пожилых — монахинь. Девушке определено одиночествовать до пятнадцати, мальчику до семнадцати лет. Пять или шесть мюрадов, от наиба, ходят по аулам своего владения и ищут таких. Находят жениха, найдут ему и невесту, и если кто из них не согласен, того в яму; противника продержат до смерти. При согласии, мюрады и домашние сговоренных начинают стрелять, чем подают сигнал к свадьбе. После делают приготовления к торжеству: богатый жених закалывает корову или быка и несколько овец; бедный — одного, много двух баранов. Невесте шьется рубашка, готовится платок или два. Дней через пять или через неделю, старшие, мужчины и женщины, приводят невесту в дом жениха, и тогда молодежь начинает веселиться. Во все стороны сыплются пули из ружей и пистолетов, и чем более останется знаков на стенах, тем, значит, более приверженцев у молодого и тем краше его невеста. Повеселясь начинают угощаться: в мирных аулах варят брагу (по-чеченски «нэхэ», по-кумыкски «буза»); у немирных ничего этого нет, кроме одного съестного.

Прежде жених платил за невесту более десяти тюменей, что составляет сто целковых, разумеется, не все деньгами, а скотом и пожитками; нынче Шамиль ограничил и самых красавиц только тремя тюменями. В бедных местах, особливо близких к нашим, в разоренной Чечне, жених отдает отцу или матери невесты только три рубля серебром, остальное обещает уплатить впоследствии. Обещает иметь всегда на имя жены или лошадь, или пару волов и корову, или несколько мелкого скота, и если захочет продать что из этого или обменять, то без согласия жены не может; грех общий, если скотина эта падет, или будет украдена.

Если, жена не хочет жить с мужем, то лишается всего имения; разве муж даст ей для ее прокормления дочь, сына же только до его возраста; если же муж сгоняет жену, то отдаст ей все принадлежащее; иногда мир присудит дать ей сына, если есть, разумеется.

Вообще женский пол не так красив как мужчины. Напрасно многие прельщаются красотой этих дикарок: очаровательного я не нашел в этих куклах. Правда, они красивы как картинки, но дикий взгляд, бездушие в чертах, с одной чувственностью и коварство в улыбке — не могут назваться идеалом. Нет того взгляду как в лице скромной Европеянки, хотя некрасавицы. Рожденные от рабынь, как весь женский пол по закону Магомета — рабыни, лишенные прав, дарованных мужчине, как бы посредницы исполнений всех прихотей мужа, несчастные ищут уловки подышать свободой, стараясь угодить чем-либо своим властителям, — и вот с детства закрадывается в них лисья хитрость. Никогда муж не подарит свою жену веселой улыбкой; редкий разделяет с ней трапезу; как раба, она покорна его взгляду, и как виноватая, во всяком взгляде его ищет себе приказания и ловит его малейшее движение. Никогда он не разделит с ней радости, и если рассказывает ей о своем наездничестве, удальстве и удаче, то не для того, чтоб удвоить свою радость, но чтобы более породить в ней к себе покорности. Этим фанатикам каждая нежность считается неприличною, и любовь к детям свойственна только матери. Никогда от не возьмет полелеять своего ребенка, никогда не полюбуется на него. Нет помощи от него и больной жене: это дело женское. Конь, ружье и шашка — вот его тоска душевная; пашня, посев и покос — забота житейская. Спросите его, каков его малютка, хорош ли, на кого похож, или здоров ли, — не узнаете ничего: он сошлется на мать.

Первый вопрос пленному они делают: «Есть ли мать?» О братьях и сестрах спросят редко, об отце еще реже. Если мать есть, то говорят, что не будет жить.

Такая рабская жизнь кладет на лицо их и отпечатки рабские. Никогда вы не увидите на нем сердечной тоски; если какая взглянет на вас мило, то это — взгляд только природы, или мимолетное чувство, намек на совершенство. Любовь ее вероломна, слова — огонь. Подойдете — не останется в вас праху; покоритесь — она адски засмеется над вами. Нет в жизни ничего отвратительнее как лицо старухи горянки.

Эти-то качества женщин поселяют к себе отвращение в мужчинах, которые, не расширяя своего ума далее пределов обыкновенных, представляют себе женщин созданными рабынями.

Если бы с молодых лет в этого прекрасного ребенка гор, где восприимчивость как бы трепещет, вдыхать всю жизнь Европейца, то это точно был бы идеал совершенства.

Поучительным примером может служить безусловное почтение горца к старшим. Разительно чтут они память умерших. Хоронят так: