Читаем Воспоминания о Карибском кризисе онлайн бесплатно

На Карельском перешейке две дивизии располагались: 45-ая и 63-ая. И ещё какие-то вспомогательные части. Наша дивизия была 63-ая — Красносельская, краснознамённая, гвардейская. «Элита». Знаки нам гвардейские даже вручили. Мой знак мы пропили потом. Продали мужику одному. Он был гвардеец настоящий, воевал, но знак потерял. А нам-то что — мы нигде не воевали ни хера. Поддать бы только.

И вот эту нашу гвардию решили бросать на Кубу.

А я перед Кубой был на грани фола: то пьяненький немножко, то ещё что-то. Командир меня шпынял всё время. А по весне вдруг отправляет в Полтаву — в училище, на краткосрочные курсы командиров взводов.

— Тебя, — говорит, — выдвигает дивизия.

Разнарядка пришла, а некого посылать, кроме меня. У меня десять классов, два года техникума, училище артиллерийское, год в войсках уже.

Поехал в Полтаву. Зачислили меня. Объясняют:

— Восемь месяцев отучишься — и ты командир взвода в звании сержанта. За командование взводом будут платить оклад 75 рублей. Погон офицерских не дадут.

Короче, не за хуй будешь служить. Я говорю, что учился уже два года и восемь месяцев.

— Могу я по выпуску хоть на младшего лейтенанта рассчитывать?

— Нет, — говорят. — Ты должен будешь ещё два года командиром взвода херачить в войсках. Как минимум.

Ё-моё. Я-то думал, что получу офицерское звание и уволюсь сразу из армии, а тут такая херня. К нам в часть как раз пришёл один такой выпускник. На него повесили сразу всё, что можно, и никто его своим не считает: ни офицеры, ни солдаты. И передо мной вся эта картина встала, как живая. Говорю им:

— Не желаю.

— Не желаешь — пиши рапорт об отчислении.

Короче, полтора месяца пробыл в Полтаве. Заброшенный такой городок, хаты эти везде украинские. Всё собирался съездить посмотреть, где там Полтавская битва была, но так и не добрался.

Возвращаюсь на Карельский перешеек. Командир мне объявляет, что эти полтора месяца из моей службы тоже вычёркиваются — за то, что «впустую использовал государственные средства». Специально написали приказ, зачитали перед строем:

— Андреев у нас будет служить вечно.

А уже май кончался, наверное. Только я вернулся, начинается шум-гам. Учения. Все вдруг вспомнили, что надо воевать. Порядки наводят. Готовятся к какому-то маршу.

И сортируют нас. Избавляются от национальностей, не относящихся к Союзу. Греки у нас были, немец один — всех вон. У кого судимость — вон. Ёрш наш, который сидел за воровство, бегает и кричит: «Меня не берут!» Никто не знает куда, но не берут. Помню, лежим как-то, загораем на Вуоксе (там рядом один из её рукавов). Марш объявлен со дня на день. А Ёрш нам шепчет:

— Слушайте, щас заварушка будет, а здесь как раз магазинчик такой есть… У меня уже план разработан, но алиби нужно…

Мол, подтвердите, что во время ограбления видели меня в другом месте.

Мы ему:

— Иди ты на хер, Ёрш! Тут война, вроде, а у тебя одно на уме…

Первогодков тоже отослали. Собрали только тех, кто второй-третий год служит. Батарею укомплектовали полностью, по боевому расписанию. Прислали тридцать с лишним молдаван откуда-то. Гвардейские значки новые выдали. Мол, номерные: каждый значок на учёте — уже не пропьёшь. Думаю: а сначала какие давали? Хер знает. Как пионерские, наверно.

И вот мы совершаем этот марш. Ночью тревога. Выстроились все. Сверхсрочников тоже вывели.

Комбат:

— Слушай боевой приказ!

Вдруг прибегает наш старшина.

— Что, — говорит, — делать с Толей Дворовенко?

Толя был краснодеревщик из Москвы. Его тоже не брали, потому что сидел. Пока у нас война намечалась, Толя мастерил комбату мебель какую-то. А для красного уголка у него давно уже хитрый разборный гарнитур был сделан. И вот он этот гарнитур продал кому-то из вновь прибывших офицеров. Одну половину покупатель уже забрал, за второй должен был прийти, и тут старшина Толю засёк.

А Толя пьяный уже. Вступил со старшиной в рукопашный бой, но тот его одолел и закрыл в пирамиду, где стояло оружие. И бежит к комбату:

— Что делать?!!

Комбат ему:

— Иди ты подальше. У меня тут боевой приказ, на хер твоего Толю. Всё равно он уже не наш.

Короче, совершили мы марш в район Кирка-Хийтола (там ещё Сортавала и Лахденпохья). Озёра, полигон и пехотная часть какая-то, на базе которой у нас был сборный пункт. Месяца полтора мы там провели. Каждый день ходили в атаку в гимнастическом городке. Пушки все перекрасили по три раза.

В моём орудии какой-то датчик сгорел. Включишь электричество — пушка должна разворачиваться, а она только трясётся — и ни хера. Вызывали арттехников — те не могут найти неисправность. В конце концов мы с командиром взвода перебрали по учебнику всю электрическую схему, голова к голове. Нашли поломку. Взводный был очень доволен:

— Вот, специалисты не могли, а мы отремонтировали!

Пока мы в тренировочном лагере сидели, уволили старшину нашей батареи. На его место перевели моего командира отделения, он же замкомвзвода. И меня сразу же сделали замкомвзвода. Стал я снова младший сержант и сраный командир, с двумя сержантами в подчинении.

И вот мы гадаем полтора месяца. Что? Куда? Где? Когда? Никто ничего не знает. Слухов всяких море. В Берлине же заварушка. В Алжире борются за независимость. У Китая с Индией что-то назревает. В Индонезии херня какая-то. Столько разных вариантов. А Никита Сергеич всем помогать хотел. Подставлять плечо. Кому подставлять? В сачок — санчасть — вдруг поступили таблетки от укачивания. Плывём! А куда плывём?

Письма наши стали вскрывать. Нам перед строем периодически зачитывали, кто что отсылает, с разными версиями. Какую хуйню там писали — обхохочешься. Ну, правильно командиры мыслили: выставить на осмеяние, чтобы ты, дурачок, больше не писал. Им самим остоебенило, наверно, читать. Не наказывали, не искали виновных. Всё уже решено было. Все документы уже прошли. Один старший лейтенант руку сломал, и жена у него вот-вот должна родить, но ни фига. Всё равно его не заменили.

Когда понятно стало, что вот-вот нас ушлют, я съездил к Женьке в Ленинград в последний раз. Комбат меня отпустил, но заставил бланк заполнить: мол, он за меня не отвечает. Потом Женька приехала дня на три.

На третий день ей надо уезжать, и тут нас отправляют. Всё, погрузка. Мне уже надо бежать руками махать — тягач будет пушку завозить, а у Женьки паспорта нет. У неё сразу при схождении с поезда патруль документы проверил и паспорт забрал. И вот мы по железной дороге идём от расположения части в комендатуру — Женькин паспорт искать. Там, наверное, километра три. Вдруг навстречу патруль. И у патруля — её паспорт. Совершенно случайно.

Для нас специальную ветку подготовили железнодорожную. Пушки мы закрепили на платформах. Сами погрузились в теплушки. И вот едем в теплушках. Куда? Зачем?

А погода хорошая — лето же, конец июня, наверное. Мы сидим, дверь отодвинута у теплушки. Проезжаем Ланскую, и я вижу Женькин дом. Помахал рукой у переезда на Торжковской улице.

В Луге, помню, остановились. Какой-то рядом молочный заводик был. Молока напились. Напокупали одеколона «Сирень белая» и всякой херни. Нам перед отправкой выдали денежное содержание за четыре месяца вперёд. Я, как замкомвзвода, тринадцать с чем-то рублей получал. Женьке купил какие-то духи, отправил ей по почте, и она потом получила — разбитые. Бегала на почту, выясняла, — а хули там.

У нас у всех с собой по чемоданчику было. Заставили купить в военторге в Кирка-Хийтола. Чтобы, если кто будет фотографировать при погрузке на корабль, мы были с чемоданами, а не с вещмешками. Мы же официально считались «сельскохозяйственными рабочими».

Чемоданчик этот у меня до сих пор лежит. Единственное, что от Кубы осталось.

И вот едем, едем. Где-то на полустанке встали, и дедок один, железнодорожник, говорит нам:

— Уже которые сутки идут составы воинские в сторону портов.

Видно, что солдат везут, а что происходит — хер его знает.

В конце концов привезли нас в Лиепаю. Разместили в здоровых казармах царской постройки. Я удивился: народу до хера, столовые работают в три смены, но порядок везде, и всё обслуживается моряками. Кормить сразу стали значительно лучше. Кругом только старшие офицеры. Полковники и генералы везде ходят и нас периодически накачивают:

— Есть, ребята, возможность зарубежную страну посмотреть. Увидеть мир и расширить свой кругозор в молодости.

Нет, чтобы сказать: есть возможность сложить голову, блядь, в первую очередь. Нет, про это молчат.

Ладно. Вдруг приказ: зашить всё обмундирование в мешки. Выдали нам матрасы, подушки и гражданское платье. Каждому по костюму. Сначала отдельно вызвали офицеров. Для них были в районе трёхсот рублей костюмы. Потом вызывали сержантов, а потом уже остальных. Я, помню, долго этот костюмчик носил. Приличный такой костюм. К нему рубашка белая, китайский плащ, кепка. Офицерам — шляпы вместо кепок.

А той партии, которая первая уезжала, до нас, — тем всем одинаковые костюмы выдали. Целая кодла интендантов проворовалась: скупили в магазинчиках дешёвый ширпотреб, на солдат накинули, и разницу себе. Во, блядь! Мы ещё на Кубе были, когда начался судебный процесс.

Я до отплытия за порядком следил в казарме. В патруль ходил пару раз по Лиепае. В патруле познакомился с одним парнем. Меня выгнали из артиллерийского училища, а его — из военно-морского. Послали в Албанию. Там у нас одно время была база для подводных лодок. На базе потом случилась провокация какая-то, его чуть не убили.

И вот он тоже:

— Уже шестой год служу, и неизвестно, когда это кончится.

Так с этой армией было. Влезешь — хер вылезешь.

А вся остальная батарея участвовала в погрузке техники. Докеров было мало — только те, которые показывали, как клинья ставить, как проволоку натягивать, чтобы ничего не шелохнулось во время качки. Чтобы у корабля центр тяжести не сместился, или что там у него может сместиться. Всю эту работу наши солдаты делали. День и ночь в порту. За неделю, наверное, они там управились. А я, говорю, как-то прогнулся — лёгкая у меня была службишка.

При этом всё равно никто нам ничего не говорит. Куда? Чего? Никаких звуков.

И вот наконец — как-то вечером уже, к ночи, — поднимаемся на борт. Погода, помню, была хорошая. Корабль назывался «Альметьевск» — городок такой где-то в Татарии есть. Судно финской постройки, около четырнадцати тысяч тонн водоизмещение, только третий год на плаву. Торгового флота корабль, гражданский. Команда сорок четыре человека. Своя пекарня, большие запасы воды. Может без захода в порт до Кубы дойти.

Загрузили нашу батарею — сто девятнадцать человек. С нами какой-то санитарно-эпидемиологический отряд из ТуркВО [Туркестанский военный округ]. Их задача — личный состав от заражений спасать, или от чего там. Они с козлами, со скорпионами своими, со всякой хуйнёй ползающей и летающей. В общем, набралось около трёхсот человек. И животные.

Нас в трюм посадили. Твиндек. Метров, наверное, тридцать на пятнадцать. Спускаемся и видим: по периметру этого твиндека двуярусные нары из дерева. Возле нар — параши. Просто большие тазы с ручками, и хлорка рядом стоит — посыпай, блядь.

Как только поднялись на борт, нас заставили переодеться. И вот мы вылезли из трюма и ходим по палубе в костюмах, плащ через руку. Красуемся друг перед другом. Разглядываем, кто что приобрёл:

— Ууу, блядь, ты урвал!

Или:

— Да на тебе сидит, как на корове!

Ё-моё.

Глядим за борт — а там серьёзно всё, оказывается. Пловцы с аквалангами ныряют, днище осматривают. Ищут вражеские устройства. Я первый раз в жизни акваланг увидел.

Короче, отправились мы в ночь. Собрались в этом твиндеке, и вдруг является генерал армии. Не запомнил его фамилию. Из политуправления Министерства обороны, как будто.

Выступает перед нами:

— Вы едете в одну из дружественных нам стран. Будете выполнять интернациональный долг.

Мол, чтобы наши братья, матери, жёны, отцы и всё остальное жили в благости. А куда именно едем — так и не сказал.

— Это, — говорит, — вам скоро станет известно.

Ну, пиздец, думаем: в Германию. Никита Сергеевич как раз тогда с Берлином пообещал разобраться. Мол, что это вдруг за херня: в центре ГДР три сектора, и кто-то там ими владеет. Надо, чтобы только немцы были — наши немцы, а не какие-то там.

Потом глядим: на нарах отметки. Наверное, первая партия, которая до нас плыла, сутки отмечала. Сосчитали: двадцать одна зарубка. Ни фига себе, думаем. До Германии столько не плавают.

Пока плыли до Борнхольма, датского этого острова, ещё можно было по палубе походить. Как только Борнхольм прошли, всех загнали в трюмы и расставили офицеров у выходов. Мол, не вылезай ни хера и сиди гадь в этот тазик. Почему-то сразу все захотели гадить. Хотя поначалу ещё ровно шли, качки не было сильной.

Прошли все эти узкости, прошли мимо Англии, стали куда-то к Испании сворачивать, и тогда снова открыли трюм. Обогнули Европу, стали опускаться ниже — куда-то к Островам Зелёного Мыса, вроде. Видели по дороге Канарские острова, на расстоянии.

Только нас выпустили из трюма, стало сильно качать. По борту навесили деревянные уборные — как у некоторых висят ящики цветочные на балконах. Очков четырнадцать, наверное, было. Как качать начало, ты то задницу в это очко, то рожу. Дима у нас такой был — тот вообще только зашёл на судно, только двигатели заработали, только затрясло немножко, и пиздец: до самой Кубы лежал в обмороке. Не ел, не пил почти. Мы думали: всё, не доживёт.

На третьи сутки только нам объявили, что наша цель — Остров Свободы. На третьи сутки, когда мы в открытом море были. Якобы только что вскрыли секретный пакет, а там написано: «Курс на Кубу».

Ё-моё! Мы загудели: кто что знает про Кубу? Никто ничего не знает. Фидель, «Куба си, янки но» — всё. Никто нас политически не подковывал. Наши старшие командиры объединились с корабельными и пьянствовали там потихоньку. К нам не приходили. У них каюты были отдельные и свой паёк. Только учения проводили несколько раз: куда ныкаться, если тревога, как передвигаться. К носу бежишь по правому борту, к корме — по левому. Вот мы и бегали.

Хлеб для нас кончился сразу. Пресной воды давали котелок на день: хочешь — пей, хочешь — мойся. У команды была своя пекарня и баня, но мощностей хватало только на себя. Зато сухарей и забортной воды — сколько хочешь. На корме поставили армейские кухни на колёсах, но кормили нас в трюме. Макароны по-флотски, в основном. Первое и второе в одном флаконе.

Ещё бочек с селёдкой наставили везде, но какая там на хер селёдка? И так пить всё время хочется. Жарко. Хорошо, ветерком обдувало на палубе. Узлов 17-19 скорость была у этого «Альметьевска».