Читаем Крутой сюжет 1994, № 02 онлайн бесплатно

Каждый знал, почему Ремо Уильямс должен был умереть. Шеф департамента полиции сказал своим близким друзьям, что Уильямс стал жертвоприношением группам, защищающим гражданские права. «Кто-нибудь слышал о полицейском, приговоренном к электрическому стулу за убийство торговца наркотиками? Может быть, отстранение… может быть, увольнение… но чтобы стул? Если бы тот подонок был белым, такого бы не случилось».

Для прессы шеф сказал: «Это трагическая случайность. Уильямс всегда был хорошим полицейским». Но репортеров не удалось одурачить. Они знали, почему Уильямс должен умереть. «Он был сумасшедшим. Как он вообще попал в полицию? Зверски избить человека, оставить его умирать на улице, потерять свой значок, а потом ждать, что все сойдет ему с рук? Чертов идиот».

Адвокат знал, почему его клиент обречен. «Этот проклятый значок. Мы не можем обойти улику. Почему он не признался, что избил чернокожего? Тогда суд не приговорил бы его к электрическому стулу». Судья точно знал, почему приговорил Уильямса к смерти. Все было очень просто. Ему так сказали. Правда, он не знал, почему ему так сказали. В определенных кругах не стоит задавать лишних вопросов.

Только один человек не имел понятия, почему приговор оказался таким суровым. Его удивлению наступит конец в 23.35 этой ночью.

Ремо Уильямс сидел на койке в своей камере и курил сигарету. Его светло-каштановые волосы были выбриты вокруг висков, куда охранники присоединят электроды. Он молчал. Что он мог сказать? И кому? Что ты делаешь свою работу, продвигаешься по служебной лестнице, а однажды ночью находят на улице труп торговца наркотиками с твоим значком в руке, и вместо того, чтобы наградить медалью, приговаривают тебя к электрическому стулу.

Вдруг Уильямс почувствовал отвращение к мятному аромату. Он оторвал фильтр и бросил его на пол. Потом зажал оторванный край сигареты в зубах и глубоко затянулся. Откинувшись на койку, он выпустил струйку дыма в цементный потолок, который был таким же серым, как пол, стены и мысли охранников, стоявших в коридоре.

У Ремо были волевые, ясные, глубоко посаженные глаза с морщинками в уголках, но не от смеха. Он редко смеялся. Его тело было мускулистым, а грудь широкой. Он был лучшим полицейским в академии и на спортивной площадке. Но теперь это не имело никакого значения.

Начальник тюрьмы пытался сосредоточиться на вечерней газете. Он развернул ее рядом с нетронутым ужином на своем столе. Начальник тюрьмы должен был присутствовать при казни. Это была его работа. Почему, черт возьми, не звонит телефон?

Он посмотрел на часы. Осталось всего двадцать пять минут. Он снова вернулся к вечерним новостям. Кривая преступлений росла, как предупреждала статья на первой странице. «Ну и что, — подумал он. — Она растет из года в год. Зачем писать об этом на первой странице. Кроме того, у нас есть выход для разрешения проблем преступности: мы собираемся казнить всех полицейских». Он вспомнил о Ремо Уильямсе, сидевшем в камере смертников.

Сколько их было за семнадцать лет? Семеро. Сегодня ночью будет восьмой. Джонсон помнил каждого из них. Почему не звонит телефон? Почему комендант не вызывает? Ремо Уильямс не головорез. Он был полицейским, черт возьми, полицейским.

Почему его приговорили к смерти? Неужели испугались этих групп по защите гражданских прав? Неужели они не знают, что каждое жертвоприношение ведет к еще большему? Казнить полицейского за убийство подонка? Неужели от этого станет больше порядка?

Прошло три года с последней казни. Он думал, что все переменилось. Но последовал быстрый приговор, быстрый отказ в обжаловании, и вот бедный Уильямс сидит в камере смертников. Черт возьми, может, бросить эту работу? Джонсон посмотрел на фотографию в рамке, стоявшую на его массивном дубовом столе. Мэри и дети. Где еще он сможет заработать двадцать четыре тысячи долларов в год?

Кнопка внутреннего телефона загорелась. На широком лице Джонсона появилось выражение облегчения. Он поднял трубку.

— Джонсон слушает.

— Рад, что застал тебя, Матт, — раздался в трубке знакомый голос.

«Где же мне еще быть, черт возьми», — подумал Джонсон. Вслух он сказал:

— Рад слышать тебя, комендант.

— Я хочу просить тебя об одолжении, Матт.

— Конечно, комендант, конечно, — сказал Джонсон.

— Через несколько минут монах со своей свитой будет в тюрьме. Может быть, они уже направляются в твой кабинет. Пусть он поговорит с этим, как его, Уильямсом, который должен умереть. И пусть другие наблюдают за казнью с контрольной панели.

— Но оттуда очень плохая видимость, — сказал Джонсон.

— Какая, к черту, разница. Он никуда не денется.

— Это против правил…

— Матт, брось! Мы уже не дети. Пусть все будет так. — Комендант уже не просил, он требовал. — И еще одно. Этот наблюдатель из какого-то частного госпиталя. Главный Департамент разрешил им забрать тело Уильямса. Они будут проводить исследования мозга преступника. Они приедут на скорой. Пусть их пропустят в ворота. У них будет записка от меня.

— О’кей, комендант. Я прослежу.

— Хорошо, Матт. Как Мэри и дети?

— Прекрасно, комендант, прекрасно.

Секретарша тихо вошла в кабинет.

— Пришел священник и еще один человек, — сказала она. — Мне пригласить их?

— Нет, — ответил Джонсон. — Пусть священник идет к заключенному Уильямсу. Другого проводите к месту экзекуции. Я не хочу видеть их.

— А как же наш священник? Разве это не странно?..

Джонсон перебил ее:

— Мисс Сканлон, делайте, что я сказал.

Он повернул кресло к кондиционеру, нагнетающему прохладный, свежий и чистый воздух в его кабинет.

Ремо лежал на спине, закрыв глаза и барабанил пальцами по животу. На что похожа смерть? На сон? Он любил поспать. Многие люди любили поспать. Тогда почему все боятся смерти?

Если он откроет глаза, то увидит потолок. Но в своем персональном мраке он был свободен на какое-то время, от тюрьмы и людей, которые убьют его, свободен от серых решеток и тусклого света лампочки. Темнота была миролюбивой.

Он услышал негромкий шум приближающихся по коридору шагов, которые становились все громче и громче. Потом они замерли. Раздались голоса, шорох одежды, звон ключей и дверь со скрипом открылась. Ремо заморгал от яркого света. Священник в коричневой рясе, с серебряным распятием в руке, стоял в камере. Темный капюшон закрывал его глаза. В правой руке он держал распятие, левая была спрятана в полах рясы.

Ремо сел на койке, прислонившись к стене и вытянув вперед ноги. Монах стоял неподвижно.

— У вас только пять минут, отец, — сказал охранник. Ключ снова клацнул в замке.

Священник кивнул. Ремо показал на свободное место на своей койке.

— Спасибо, — сказал святой отец. Держа распятие, как лабораторную колбу, которую боялся разбить, он сел. Выражение его лица было твердым и волевым. Голубые глаза смотрели на Ремо скорее осуждающе, чем благостно.

— Ты хочешь быть спасен, сын мой? — спросил он.

— Конечно, — сказал Ремо. — Кто же не хочет?

— Хорошо. Ты знаешь, как просветить свое сознание и покаяться?

— Смутно, отец. Я…

— Я знаю, сын мой. Бог поможет тебе.

— Да, — сказал Ремо без энтузиазма. Если быстро покончить с этим, может быть, он успеет выкурить еще одну сигарету.

— В чем твой грех?

— Я не знаю.

— Мы можем начать с нарушения Божьей заповеди «не убий».

— Я не мог не убивать.

— Скольких ты убил?

— Включая Вьетнам?

— Нет. Вьетнам не считается.

— Разве это не было убийством?

— Во время войны убийство не считается грехом.

— А когда тебя обвиняют в том, чего ты не делал? Как насчет этого?

— Ты говоришь о приговоре?

— Да. — Ремо посмотрел на свои колени.

Потом он взглянул на колени священника. У него не было времени износить серые штаны, выглядевшие только что купленными. Ряса священника тоже была совершенно новой. И еще эта странная улыбка…

— Ты покушался на чье-нибудь имущество?

— Нет.

— Совершал грабеж?

— Нет.

— Секс?

— Да.

— Богохульство, гнев, гордость, зависть?

— Нет, — сказал Ремо довольно громко.

Священник подался вперед. Легкий запах дорогого лосьона ударил в ноздри.

— Ты не священник, — сказал Ремо.

— Говори тише. Ты хочешь спасти свою душу и задницу?

Ремо посмотрел на серебряное распятие с черной кнопкой на ногах Иисуса.

Черная кнопка?

— Слушай. У нас мало времени, — сказал человек в сутане. — Ты хочешь жить?

— Конечно!

— Встань на колени.

Ремо соскользнул на пол одним движением. Койка была на уровне груди, а колени «священника», скрытые рясой, чуть ли не упирались ему в подбородок.

Распятие поднялось к его голове. Он посмотрел на серебряные ноги Иисуса, пробитые серебряным гвоздем. Рука незнакомца в рясе держала Иисуса за живот.

— Сделай вид, что целуешь его ноги. Ближе. Видишь черную пилюлю? Вытащи ее зубами. Давай, только не урони.

Ремо открыл рот и схватил зубами черную кнопку под ногами Иисуса. Он увидел взметнувшиеся полы рясы, когда незнакомец встал, чтобы закрыть Ремо от охранников. Пилюля осталась у Ремо в зубах. Она была твердой, вероятно из пластика.

— Не ломай скорлупу. Не ломай скорлупу, — зашипел незнакомец. — Спрячь пилюлю во рту. Когда они застегнут шлем на твоей голове, проглоти пилюлю целиком. Но не раньше. Ты слышишь?

Ремо сунул пилюлю под язык. Почему столько разом обрушилось на него, когда нет времени подумать? Он потрогал пилюлю языком.

Яд? Нет смысла.

Проглотить ее сейчас? Что тогда?

Ремо попробовал пилюлю на вкус, не ломая скорлупы. Никакого вкуса. «Священник» нагнулся к нему. Ремо сунул пилюлю под язык и сказал быстро, с мольбой в голосе:

— О’кей, я понял…

— Время, — раздался голос охранника.

— Бог простит тебя, сын мой, — громко сказал «монах», перекрестив Ремо распятием. Потом сказал шепотом:

— Увидимся позже.

Он вышел из камеры, склонив голову и держа перед собой распятие. В его левой руке что-то блеснуло. Сталь? Вместо кисти руки у незнакомца был крюк.

Ремо оперся правой рукой о койку и встал на ноги. Полость рта заполнилась слюной. Ему хотелось сглотнуть ее. Сначала нужно убрать пилюлю. Под язык. Вот так. О’кей, теперь можно осторожно проглотить слюну.

— Ну, Ремо, — сказал охранник. — Пора.

Дверь в камеру была открыта, по обе ее стороны стояли охранники. Ремо снова осторожно проглотил слюну, держа пилюлю под языком, и вышел им навстречу.

Гейнс уже видел на своем стуле четверых. Уильямс будет пятым. Он сядет на стул слишком ошеломленным, чтобы говорить или молить о пощаде, потом он посмотрит вокруг. Только смелые делали это, те, кто не боялся открыть глаза.

И Гарольд Гейнс даст ему время. Он не включит напряжение, пока начальник тюрьмы не посмотрит на него злобно. Тогда Гарольд Гейнс убьет Уильямса.

— Что-нибудь случилось? — раздался голос.

Гейнс быстро обернулся.

Невысокий мужчина с темными волосами, в черном костюме, с серым металлическим дипломатом в руке, стоял за его спиной.

— Что-нибудь случилось? — тихо повторил незнакомец. — Судя по вашей бледности, вы возбуждены.

— Нет, — резко ответил Гейнс. — Кто вы и что вам нужно?

Незнакомец улыбнулся, не обратив внимания на резкий тон Гейнса.

— Начальник тюрьмы должен был предупредить вас.

Гейнс быстро кивнул.

— Да, да, он предупреждал. — Он повернулся к контрольной панели, чтобы провести окончательную проверку. — Он сам будет здесь с минуты на минуту, — сказал Гейнс, глядя на вольтметр. — Отсюда не так хорошо видно, но если вы подойдете к окошку, то все увидите.

— Спасибо, — сказал темноволосый незнакомец, но не двинулся с места. Он подождал, пока Гейнс не включил свою смертельную игрушку, а потом посмотрел на стальные заклепки на панели, закрывающей генераторы. Он считал про себя: «Один, два, три, четыре… Вот она».

Он осторожно поставил дипломат на основание панели возле пятой заклепки. Эта заклепка была более светлого цвета, чем остальные, и на то была причина. Она была не из стали, а из магния.

Незнакомец внимательно осмотрел комнату, Гейнса, потолок, стеклянное окошко и сфокусировал свое внимание на электрическом стуле. Его правая нога незаметно пододвинула дипломат к пятой заклепке на дюйм.

Раздался слабый щелчок. Незнакомец подошел к стеклянному окошку.

Гейнс не слышал щелчка. Он поднял глаза от цифр на панели.

— Вы из Департамента? — спросил он.

— Да, — ответил незнакомец, разглядывая электрический стул.

В другой комнате здания тюрьмы доктор Марлоу Филлипс налил в стакан скотч, потом убрал бутылку с виски обратно в белый медицинский шкаф. Минутой раньше он повесил трубку телефона. Он разговаривал с начальником тюрьмы. Начальник тюрьмы сказал ему, что не он будет проводить вскрытие трупа Уильямса.

— Какая-то исследовательская группа займется его телом. Не задавайте мне вопросов. Будь я проклят, если сам что-нибудь понимаю. И я не думаю, что вы имеете какое-нибудь представление об этом.

Ремо сел на электрический стул. Он никогда не думал, что ему придется это делать.

Двое охранников взяли его руки, положили их на подлокотники стула и пристегнули металлическими зажимами. Ремо удивило, что он даже не сопротивлялся, как будто сам хотел помочь им. Он хотел закричать, но не смог и позволил им пристегнуть свои ноги к ножкам стула.

Потом он закрыл глаза и перекатил пилюлю под левый задний зуб, чтобы было легче раскусить ее.

Он позволил им надеть на себя небольшой металлический шлем с торчащими от него проводами. Он почувствовал затылком холодный металл шлема.

И тогда Ремо Уильямс так сильно сжал челюсти, что могли треснуть его зубы. Какая-то теплая жидкость заполнила его рот, перемешиваясь со слюной. Он проглотил ее вместе с остатка ми скорлупы пилюли.

Он почувствовал умиротворение и сонливость. Ремо открыл глаза и увидел их: охранников, начальника тюрьмы и кого-то похожего на священника. Нет, он не был похож на монаха. А, может, был. Может быть, они поступали так с каждым приговоренным, чтобы ему было все безразлично.

— У вас есть последнее желание? — Неужели это был голос начальника тюрьмы? Ремо попытался покачать головой, но она была прикреплена к стулу. Он не мог двигаться. Что держало его, пилюля или зажимы? Неожиданно этот вопрос стал ему безразличен. Когда мягкая, теплая темнота обволокла его, Ремо решил подумать над этим вопросом позже. Сначала он поспит до завтра.

Гарольд Гейнс, забыв про незнакомца, смотрел через стеклянное окошко, ожидая гневного взгляда начальника тюрьмы. Репортеры не были допущены на эту казнь, и несколько стульев в комнате оставались пустыми. В завтрашних газетах казни будет отведено всего лишь несколько строк, и имя Гарольда Гейнса не будет упомянуто. Если бы здесь присутствовали репортеры, они несомненно раздули бы целую историю о человеке, который включал генераторы, о Гарольде Гейнсе.

Начальник тюрьмы не двигался. Уильямс тоже. Он казался расслабленным. Может, он без сознания? Его глаза закрыты. Его руки неподвижны. Этот ублюдок был слишком спокоен.

Хорошо, Гейнс разбудит его. Ток будет медленно нарастать до полной мощности.