Читаем Тур Хейердал. Биография. Книга III. Человек и мифы онлайн бесплатно

Тур Хейердал переживал в своей жизни гораздо более серьезные опасности: например, когда «Кон-Тики» выбросило на риф во Французской Полинезии, или когда «Ра» затонул у него под ногами в Атлантическом океане. Но теперь, когда его путешествие на «Тигрисе» подходило к концу, не страх мучил легендарною путешественника.

Это было чувство печали.

В течение пяти месяцев Хейердал и его международный экипаж из десяти человек путешествовали на «Тигрисе», корабле из тростника, построенном древним способом в одном из садов Ирака, там, где встречаются реки Тигр и Евфрат. После спуска на воду в ноябре 1977 года река понесла это шумерское плавсредство, и когда оно вышло в Персидский залив, Хейердал поднял паруса и отправился в Ормузский пролив и в Индийский океан.

С «Кон-Тики» Тур Хейердал хотел показать, что южноамериканские индейцы имели возможность пересечь Тихий океан на плотах из бальзы. С «Ра» он хотел продемонстрировать, что древние египтяне были в состоянии пересечь Атлантический океан на судах, связанных из папируса.

Что он хотел с «Тигрисом»?

Он хотел вернуться туда, где было то, что он называл «Началом», и найти колыбель цивилизации.

Исследования показали, что около 3 тысяч лет до н.э. практически одновременно возникли цивилизации в Месопотамии, долине Инда — на территории современного Пакистана, и в Египте, а также в таких отдаленных районах, как Мексика и Перу. Эти цивилизации имели явные черты сходства, и верный своим исследовательским методам Хейердал задался вопросом: а нет ли тут связи?

Он хотел начать свои исследования в древней Месопотамии, где жили шумеры — народ, которому принадлежит честь открытия колеса и алфавита. Но, по мнению Хейердала, еще до колеса и букв шумеры стали применять паруса, и не могли ли они, будучи мореплавателями, стать экспортерами собственной культуры? Нет — считало большинство исследователей. Конечно, у шумеров были суда и паруса, но их слишком примитивные транспортные средства не годились ни на что другое, кроме передвижения по рекам или плаваний в прибрежных водах.

Хейердал был знаком с этим аргументом. Задававшие тон ученые так же говорили, что и «Кон-Тики», и «Ра» были слишком примитивны для плавания по таким огромным океанам, как Тихий и Атлантический. И хотя ему пришлось повторить попытку на «Ра-II» после того как первое путешествие на «Ра» закончилось тем, что судно затонуло, он знал, что ученые ошибаются. В возрасте шестидесяти трех лет Хейердал решил снова бросить вызов научному сообществу, на этот раз на «Тигрисе».

У Тура Хейердала для этого путешествия имелись и культурные, и географические цели. Он хотел показать, что шумеры могли совершать трансокеанские плавания, но в целом был на удивление скуп на слова, когда журналисты и все остальные просили его рассказать поподробнее о своих планах. Если раньше Тур широко рекламировал, куда собирается плыть и что хочет открыть, то в этот раз он решил воздержаться от громких заявлений. Не по той ли причине, что новый проект оказался настолько рискованным, что он сам не совсем был уверен в благополучном исходе?

Рискованнее, чем «Кон-Тики» и «Ра»?

Тур и его международный экипаж с воодушевлением отправились в путь. Но экспедиция быстро столкнулась с проблемами, и Хейердалу пришлось изменить первоначальный план. Он потерял время, потом — ветер, и плавание в дальнейшем все больше и больше зависело от случая. Наконец, он отклонился от курса и зашел в Аденский залив — воды между Йеменом и Сомали, а там «Тигрис» попал в заводь, из которой экспедиция так и не смогла выбраться.

Эта заводь возникла не только в силу капризов природы. Причиной тому послужила также напряженная политическая ситуация в регионе. На Африканском Роге разразилась война между Сомали и Эфиопией. На юге Аравийского полуострова Северный и Южный Йемен противостояли друг другу в открытом конфликте. В Эритрее агрессивное партизанское движение боролось за освобождение от эфиопского владычества. Везде, где Тур Хейердал ни просил бы разрешения зайти в порт для судна и команды, ему отказывали. Только Джибути, маленькое африканское государство в глубине залива, разрешило ему свободный проход.

Из Джибути выхода не было, и Хейердал понял, что экспедиции пришел конец. У него не оставалось иного выбора, кроме как распустить команду и отправиться домой. Но что делать с «Тигрисом»? Легендарный «Кон-Тики» стоял в музее в Осло вместе с «Ра-II», но там больше не было места.

Ему поступали щедрые предложения от предпринимателей, хотевших купить «Тигрис» после завершения экспедиции. Но мысль о том, что судно станет выставочным объектом, которым распоряжаются спекулянты, была ему отвратительна. Бросить «Тигрис» гнить на стоянке — идея не менее отвратительная, но что еще оставалось делать?

Тур собрал команду на праздничный ужин в отеле «Сиеста» — самом лучшем из тех, что можно было найти. Ужин еще не закончился, когда он покинул своих пирующих товарищей и вернулся на «Тигрис». Лежа на палубе и глядя на звезды, он принял решение.

Он решил сжечь «Тигрис» в знак протеста против войны на Африканском Роге, войны, где стороны сражались друг против друга с помощью оружия, полученного от далеких богатых стран. Тур хотел привлечь внимание всего мира к технологическому ведению войны — по его мнению, самому жестокому в истории человечества.

Вечером 3 апреля 1978 года вся команда собралась на последнюю, скорбную трапезу на борту «Тигриса». Затем в красных лучах заходящего солнца они зажгли судно с помощью самодельной огневой бомбы с часовым механизмом. Чтобы придать протесту статус, Тур Хейердал написал письмо Генеральному секретарю ООН Курту Вальдхайму, которое подписали все члены команды:

Мир считал Тура Хейердала авантюристом, но сам он не любил этого ярлыка. Он однажды сказал, что никогда не хотел отправляться в экспедицию только для того, чтобы сидеть на плоту; путешествие должно иметь какой-то смысл помимо этого. Во время плавания на «Тигрисе» что-то пошло не так. Из научного плавания путешествие превратилось в своего рода сказочное путешествие на Восток, будто взятое из рассказов о Синдбаде-мореходе из «Тысячи и одной ночи».

Пламя. Протестуя против войны на Африканском Роге, Тур Хейердал решил сжечь «Тигрис». Он направил заявление Генеральному секретарю ООН Курту Вальдхайму, подписанное всеми членами экипажа. В Норвегии пресса назвала это событие рекламным трюком

Огонь охватил мачты и парус, но горел не только «Тигрис». Сама идея путешествия исчезала в огне. Хотя идея была достаточно благородной, Тур Хейердал все-таки отправился в море не для того, чтобы выражать протест против войны и жестокости. Если брать во внимание амбиции, служившие основой проекта, экспедиция «Тигриса» оказалась неудачной. Как научное плавание путешествие на «Тигрисе» нельзя сравнивать с «Кон-Тики» и даже с «Ра». То, что тростниковая лодка способна держаться на плаву долгое время, — это также было поводом для экспедиции — он демонстрировал и раньше.

«Тигрис» запомнился своим антивоенным посылом и пламенем, а не поисками Начала. Именно благодаря протесту против насилия на Африканском Роге он привлек к себе внимание, а не путешествием как таковым. Однако для Тура Хейердала плавание на «Тигрисе» имело и другой исход. Глядя на пламя, он одновременно прощался с океаном. С океаном, к которому, он, в сущности, никогда не стремился — разве что в качестве площадки для исследований.

Весь в мыслях. Тур Хейердал гуляет по Колла-Микьери, итальянскому городку, где он прожил почти тридцать лет

В субботу, 10 февраля 1973 года, Туру Хейердалу пришло письмо:

«Дорогой Тур. Это письмо предназначается только тебе, так что отложи его и прочитай, когда ты будешь один, в тишине и спокойствии. Жалко, что нас прервали, когда мы с тобой разговаривали на кухне в последний раз, когда я была в Коле — нам было о чем поговорить, и, возможно, это письмо не понадобилось бы. <...> Сейчас, к сожалению, я должна посоветовать тебе кое-что, и если ты этого не поймешь, то, в любом случае, помни: мы слишком хорошо знаем друг друга, и ты знаешь, что я — твой друг. Я думаю, что терпение Ивонн — в отношении семьи Сальво — вряд ли выдержит более серьезное испытание»[1].

Это писала Берглиот Ведберг, невестка Тура Хейердала. На письме стоит штемпель Дьюрсхольма, пригорода Стокгольма, где она жила со своим мужем, профессором философии Андерсом Ведбергом.

Берглиот, или Бэби, как ее звали в семье, давно беспокоилась о своей сестре. Она понимала, что семейная жизнь сестры с Туром оставляет желать лучшего, несмотря на поведение Ивонн в течение многих лет, а также работу в качестве ассистента своего мужа. Берглиот была уверена, что без помощи Ивонн, вплоть до спуска на воду, ни одно из путешествий на папирусных судах «Ра» и «Ра-II» не состоялось бы. «Я разговаривала с членами твоих экспедиций, и, насколько я поняла, Ивонн всегда делала все, что в ее силах, чтобы помочь тебе. Можно ли сделать больше?»[2]. В том числе и по этой причине значительное ухудшение семейных отношений после путешествия на «Ра» стало неприятным сюрпризом. Вернувшись обратно в Колла-Микьери, Тур позволил себе увлечься новой женщиной — Лилианой Сальво. Такое бесчувствие возмутило Берглиот. Он что, не понимал, что «Ивонн терпит адские мучения»?[3]

Берглиот продолжает письмо Туру так: «Подумай, как бы ты сам отреагировал, если бы Ивонн нашла себе массажиста, которому она вдруг начала бы оказывать внимание самыми разными способами и проводила бы с ним больше времени, чем с собственной семьей? Ты бы разозлился <...> я знаю, что ты, определенно, не стал бы с этим мириться, к тому же не преминул бы указать, мол, "а что подумают люди в Алассио?"».

Лилиана Сальво работала массажисткой, ее муж Джованни — полицейским. У них было трое детей, они жили в Алассио — маленьком пляжном городке на Итальянской Ривьере, недалеко от холма, где находилась Колла-Микьери. Вместе со старшей дочерью Аннетте Ивонн ходила к фру Сальво на процедуры. После экспедиции на «Ра» у Тура случился радикулит. Они сочли, что Туру также будет полезен массаж, и его знакомство с Лилианой произошло по их инициативе[4]. Обычно Джованни не разрешал жене принимать пациентов-мужчин, но для знаменитого Тура Хейердала он сделал исключение.

Часы, проведенные у Лилианы, постепенно превратились в нечто большее, чем встречи медсестры и пациента. Отношения принимали все более определенные формы, с еженедельными обедами, которые «ничто не могло отменить», не говоря уже обо всех пикниках в «другом владении», как семья называла холмик неподалеку от главного дома[5].

«Ты крайне недоволен Ивонн, — пишет далее Берглиот, мешая шведский и норвежский. — Я думаю, что ты фактически никогда — несмотря на то что в твоем доме меня не стеснялись — никогда в моем присутствии не благодарил Ивонн за то, что она сделала, напротив, ей всегда предъявлялись тысячи претензий, хотя, по большей части, она ни в чем не была виновата. Я думаю, что ты сам не отдаешь себе отчета в том, что значит Ивонн для тебя и твоих детей — всех пятерых»[6].

В конце она предупреждает Тура: «Если поддашься своим чувствам [в отношении Лилианы], то ты должен понимать, что все полетит к черту — и брак, и Колла, и семья. Думаю, что и сам ты счастливее от этого не станешь. <...> На этом я заканчиваю, но ты должен что-то сделать незамедлительно <...> чтобы не обижать и не унижать свою семью — дальше так дело продолжаться не может»[7].

Но оно продолжилось.

Происхождение Лилианы Сальво было небезупречным. Ее прадедушка был евреем и владел торговым путем между Калькуттой в Керале на западном побережье Индии и Тунисом в Северной Африке. Во время посещения одной из деревень в тунисской пустыне он познакомился с дочерью туарега и женился на ней. У них родилась дочь — бабушка Лилианы.

Торговец из Калькутты имел хороший доход от своей деятельности, и однажды он смог купить землю в Умбрии — одном из районов центральной части Апеннинского полуострова. Его дочка влюбилась в сына местного крестьянина, и когда отец запретил ей выходить замуж за католика, она сбежала со своим возлюбленным, и так родилась мать Лилианы. Она, в свою очередь, родила пятерых детей — двоих сыновей и троих дочерей. Лилиана появилась на свет в 1933 году, и в Италии, где тогда правил Муссолини, шептались, что она еврейка. Во время войны, несмотря на свои юные годы, она попала в концлагерь, где ее били и насиловали. В 1943 году, когда в Италию вошли союзные войска, после трех лет плена она попала к американским солдатам. В Алассио Лилиана приехала уже взрослой, тут она получила работу массажистки в одной из больниц[8].

Ивонн и дочери никак не понимали, что Тур нашел в Лилиане. Насколько они могли судить, она не была ни умной, ни красивой. Между собой Аннетте, Мариан и Беттина называли ее «сучкой».

Сам Тур Хейердал только один раз упомянул Лилиану. В своей автобиографической книге «По следам Адама» (1988) он писал: «С черными, как вороново крыло, волосами и теплыми, южными глазами она представляла собой разительный контраст по сравнению с Лив и Ивонн, <...> Когда я встретил ее, она предстала передо мной, как сказочный персонаж, прямо из "Тысячи и одной ночи". Так считал не только я. Принцесса Монако Каролина, с которой они впоследствии подружились, прямо заявила: "Ты прямо как настоящая сказочная принцесса. У меня-то только титул"»[9].