Читаем Что день грядущий нам готовил? онлайн бесплатно

Несколько лет назад мне попалась занятная статья, напечатанная в одной из лондонских газет в канун нового 1899 года. Автор как бы вселился в образ журналиста, который ровно сотню лет спустя возьмется составить ретроспективный перечень самых важных достижений науки двадцатого века. Сейчас уже не припомню всех подробностей, но в целом его дар предвидения произвел впечатление. Обозреватель предположил, например, что население земного шара в течение ближайшего столетия приблизится к семи миллиардам — почти точное совпадение с реальностью. Написал также, что средняя продолжительность жизни в Англии и других индустриальных странах составит около 70 лет. И снова угодил в точку, особенно если учесть, что в те времена среднестатистический обыватель доживал лишь до середины пятого десятка. А еще он описал нечто очень похожее на современное радио и телевидение. По-моему, совсем неплохо для эпохи, когда самым передовым средством связи оставался телеграф.

Но немало было и попаданий пальцем в небо — порой в прямом смысле. Так, автор очерка полагал, что в начале третьего тысячелетия мы по-прежнему будем совершать дальние путешествия на воздушных шарах, разве что полностью управляемых. Британская империя в его представлении, как и встарь, правит морями. А войны якобы прекратились навсегда, поскольку некая всемирная организация наподобие нынешней ООН сформировала что-то вроде международного полицейского корпуса, который вводит свои силы в любую горячую точку и предотвращает все вооруженные конфликты еще в зародыше.

Эти промашки задели за живое, пожалуй, даже сильней удачных догадок. С детства, минувшего в 1970-е, в память запал целый ворох расхожих фраз, как и что будет в двухтысячном году. Например, «все люди станут жить до ста тридцати лет» или «компьютеры научатся не просто считать, но думать». И я решил поставить небольшой мысленный эксперимент: если вернуться назад во времени — допустим, в те детские годы, — то какие предполагаемые черты грядущего столетия сильней всего будоражили воображение людей «эпохи диско»? Что из нашей сегодняшней жизни представлялось им самым-самым?

Несомненно, их поразили бы, скажем, сотовая связь или Интернет. Однако чем дольше я думал над этим, тем ясней становилось, что люди семидесятых в основном были склонны преувеличивать разницу между своим настоящим и будущим — нашим сегодняшним днем. Отчасти, наверное, тому виной феномен поп-культуры. Как многие ребята, я увлекался сериалом «Человек на шесть миллионов долларов» о приключениях парня по имени Стив Остин, обретшего сверхъестественные способности, после того как ученые по заданию правительства заменили ему некоторые части тела и органы биомеханическими устройствами. Сдается, как раз это шоу заронило в неокрепший рассудок семена разочарования нынешней реальностью, которая и близко не похожа на былые мечты о ней.

В самом деле, это что же получается? Весь ваш хваленый научно-технический прогресс до сих пор не сумел дать нам ни искусственных рук и ног, которые были бы единым целым с живой плотью, ни идеально острого зрения, ни сверхчуткого слуха! Конечно, биотехнологии и электроника далеко шагнули за этот срок, но какого черта я не могу уже сейчас, как Остин, голыми руками расплющить малолитражку или перемахнуть одним прыжком через пятиметровую ограду?

Определенно, мир, в котором мы очутились тридцать лет спустя, оказывается вовсе не таким уж «безумным», если сравнить его облик с теми надеждами и страхами, что внушали миллионам людей научно-фантастические сюжеты 50–70-х годов прошлого столетия.

Однако книга моя не о том, каким могло увидеться будущее сквозь призму сайенс-фикшн. Последнее слово — fiction, выдумка — здесь явно не на месте. Ведь создатели «Человека на шесть миллионов долларов» не занимались прогнозами, а старались развлечь публику своими вольными фантазиями. И не они виноваты в моих потаенных сожалениях о невозможности обзавестись шикарным кибернетическим телом. Стоило поглубже войти в тему, как обнаружилось, что не только в прошлом, но и сегодня существует целая индустрия «воспоминаний о будущем», чьи заправилы с достойным лучшего применения апломбом рвутся убедить публику, будто именно они постигли суть вещей, как никто другой. Мозговые центры, научные комментаторы, специальные журналы и профессиональные сообщества — все наперебой зовут заглянуть в магический хрустальный шар, который откроет нам подлинную правду. Приступив к поискам, я выяснил, что весь минувший век бесчисленные команды экспертов фабриковали массу трудов, где самым серьезным и дотошным образом описывалось, каким должен стать мир к нашим дням.

Самое поразительное в этих прогнозах следующее: несмотря на то что авторы использовали куда более сложные методики, чем голливудские сценаристы 1970-х, большинство их прозрений оказалось почти столь же не от мира сего. Например, очень многие специалисты были свято убеждены, что в наши дни основным пищевым ресурсом для людей станет планктон: грядущая нехватка продовольствия считалась неизбежной. Еще предполагалось, что мы построим базы на Луне. А также, само собой — ну куда ж без них! — автомобили, летающие по воздуху.

И чем дальше я забирался в материал, тем сильней хотелось подвергнуть пересмотру найденные концепции, гипотезы и пророчества. Многие из них кажутся слишком любопытными, чтобы оставаться в забвении под вековой пылью обложек. Полная ошибочность этих догадок придает им, на мой взгляд, особую убедительность «от противного», так что пока их хоронить рано. Поэтому моя книжка — приглашение вернуться к анализу тех странных, искаженных взоров, брошенных на будущее из прошлого.

Среди предсказаний, упомянутых здесь, многие были сделаны осторожными учеными и специалистами-практиками, привыкшими страховать риски. Скажем, отец-основатель мозгового центра в Гудзоновском институте Герман Кан и его соавтор Энтони Винер, «ответственные» практически за все основные научные прогнозы середины 1960-х, аккуратно определяли свой продукт как «проекции», то есть нечто такое, что может, но вовсе не обязано осуществиться. И в ходе работы я воображал, как эти двое и другие футурологи спорят со мной, уверяя, что их прозрения служили не более чем ориентиром, лишь одним из звеньев в цепочке версий «вероятного будущего», как однажды высказался на эту тему другой мой источник, писатель Артур Кларк.

Такой аргумент можно принять, но не без оговорок. Многие прогнозы этого рода представляют собой конечный результат масштабных научных исследований. То есть вовсе не экспромты, сочиненные наобум, но сплошь и рядом — информационно-справочные материалы по стратегическому планированию, предназначенные для правительственных учреждений, университетов и корпораций, дабы минимизировать фактор неопределенности. Их авторы — не потребители попкорна «Крэкер Джек», гадающие, разинув рот, какая фигурка отыщется на дне очередной коробки, — это видные умы, вложившие свои знания и опыт в попытки расшифровать облик грядущего. Одним словом, к научным предвидениям я подходил точно так же всерьез, как должны были отнестись их адресаты. Кроме того, не сомневаюсь, что предсказатели, ставшие героями моей книги, были бы счастливы принять дань почтения к тем прогнозам, которые оправдались целиком и полностью (кое-какие «попадания в яблочко» перечислены в заключительной главе). Что ж, если хотите быть гуру, придется согласиться, что на этом пути ждут не одни розы, но и колючки — если какой-нибудь шаг уведет не в ту сторону.

Писать эту книгу было для меня немалым удовольствием. Иные прогнозы восхищали шутовством чистейшей воды (например, один прорицатель из 1940-х уверял, что в наши дни у каждого появится собственный вертолет) либо невольным привкусом черного юмора (у тех, кто полагал, будто в третьем тысячелетии мы покончим с войнами). Я обнаружил, что предсказания позволяют оценить не только и не столько даже будущее, сколько настоящее: так, в «благословенные пятидесятые» в них преобладал оптимизм, а через двадцать лет воцарился дух мрачных опасений. Еще я убедился, что пристойнее всех прочих выглядят, как правило, ошибки «в сторону консерватизма» — особенно если прицел взят не дальше чем на поколение вперед: ведь по-настоящему радикальным изменениям всегда нужно время, чтобы пустить корни. А также уяснил, что один из самых вопиющих промахов, какие только может допустить прогнозист, — это попытка прямо экстраполировать современные тенденции на будущее. Корректный ход — высказать осторожное предположение, что данный тренд может продлиться.

Наконец, моя работа послужила напоминанием, что жизнь — темная лошадка и в рукаве у нее всегда полно карт, которые невозможно угадать. Если и читатель задумается лишний раз о том, что попытки разглядеть, «как оно там, за поворотом» никогда не удастся превратить в точную науку, — значит, цель достигнута.

В 1946 году скончалась самая прославленная в истории науки клеточная культура. Век ее оказался необычайно долог, во всяком случае, по меркам существа, у которого она была взята, — 34 года.

Клетки куриного эмбриона хранились в Рокфеллеровском институте медицинских исследований (ныне Рокфеллеровский университет) в Нью-Йорке. Весь этот срок без малого — с 1912 года до самой своей смерти в 1944-м [1]— о них заботился хирург Алексис Каррель родом из Франции, ставший пионером в пересадке органов. Авторитетный ученый-медик стремился доказать, что биологические ткани могут прожить гораздо дольше того предела, который считается для них естественным. Несколько десятков лет он тщательно удалял из цыплячьих фибробластов накапливавшиеся продукты распада и умер в убеждении, что наступит день, когда то же самое можно будет проделать с человеческим организмом. Последователи Карреля решили прекратить эксперимент не потому, что сочли его неудачным — в конце концов, клетки на целых два года пережили своего сеятеля и хранителя, — но, напротив, потому, что были убеждены в успешном завершении задачи. Продление жизни, в том числе человеческой, казалось близкой реальностью.

Двумя десятилетиями позже другие исследователи обнаружили в работе Карреля методологическую ошибку и пришли к выводу, что при каждом переносе в свежую питательную среду он по небрежности пополнял состарившуюся культуру новыми клетками. Однако устранить пагубный эффект было уже невозможно. Покуда фибробласты здравствовали, газета «Нью-Йорк уорлд телеграм», ежегодно в январе отмечавшая с помпой их «день рождения», и другие распространители сенсаций сподобились объявить, будто в лаборатории ученого бьется целое сердце, извлеченное у курицы. Впрочем, каковы бы ни были огрехи Карреля, его труд, несомненно, вдохновил коллег продолжать путь, на котором потерпел неудачу знаменитый конкистадор Понсе де Леон, — поиск источника вечной молодости или, по меньшей мере, долголетия.

Почему бы и нет? В течение XX века продолжительность человеческой жизни круто скакнула вверх. Скажем, средняя американка 1900 года рождения могла, скорее всего, дожить до пятидесяти с небольшим, а ее праправнучка, появившаяся на свет столетием позже, имеет неплохие шансы погасить восемь десятков свечек на своем именинном торте, не опасаясь, что вдох-выдох станет для нее последним. Это во многом заслуга людей в белых медицинских халатах.

Врачи и впрямь помогли нашим современникам жить дольше — совершенствуясь в излечении травм и инфекций, поощряя разумную гигиену (бесчисленному множеству пациентов сохранило жизнь то, что в конце позапрошлого века хирурги начали мыть руки, прежде чем погрузить их в тело больного) и разъясняя вред таких дурных привычек, как курение. Но заветная цель Карреля остается за пределами возможностей науки. Мы ощутимо продлили свои земные сроки, однако им все еще далеко до тех полутора-двух столетий, что пророчил наступившему веку не один футуролог.

Приятно тешиться мечтой, что прогресс науки если не сегодня, то послезавтра избавит нас от большинства житейских тягот (смерть, несомненно, главнейшая из них). Однако ограничения, налагаемые на теорию практикой, сплошь и рядом опрокидывают наши представления об идеальном будущем. Хрупкость и уязвимость людского тела делает его особенно притягательным объектом для подобных пророчеств. С каждым годом человечество тратит все больше средств на поддержание физического здоровья. Мы не перестаем надеяться и ждать, что в один прекрасный день ученые сделают сказку былью.

При всех успехах медицины, что увидел двадцатый век, ее реальные возможности намного уступают размаху предсказаний насчет сроков телесного бытия. Мечтая наделить нас долговечностью, медицинская наука предполагала к тому же, что все эти сотни лет жизни отдельно взятого человека протекут для него не в пример благополучнее, а в чем-то много необычней прежнего. Небывалые перспективы, которые, казалось, сулил прогресс биологических наук в 1950–1960-е годы, совершенно вскружили головы тогдашним фантастам. Вплоть до предсказаний, будто в ближайшие сорок лет ученые найдут чудесные панацеи от ранее неизлечимых болезней и даже способ осчастливить всех желающих зеленой «хлорофилловой» кожей или рыбьими жабрами.