Читаем Джон Леннон, Битлз и... я онлайн бесплатно

Хэйменс Грин — это тихая улица в пригороде Ливерпуля, в районе Вест-Дерби, приблизительно в 6 км от бурлящего делового квартала в центре города с его отелями, супермаркетами и гостиными галереями.

Улица обсажена высокими деревьями, и летними вечерами они отбрасывают красивые длинные тени на те несколько домов и павильонов, которые там расположены. Дом № 8 — один из них: большой, серый, в викторианском стиле, в 15 комнат. Он был когда-то моим домом, и моя мать прожила там до самой своей смерти в сентябре 1988 года. Роуг, мой второй брат, все еще живет там. Он родился в том самом году, которому суждено было остаться в истории: в 1962-м. В этом доме на Хэйменс Грин я и увидел впервые троих доверчивых подростков: Джона Леннона, Пола МакКартни и Джорджа Харрисона. Они стали моими самыми близкими друзьями, и вместе с ними я провел почти три года, которые невозможно забыть.

До того как впервые появиться в моей жизни, они представляли собой группу маленьких дилетантов, называвшуюся «Куорри Мен», которые собрались вместе, поддавшись непреодолимому желанию играть рок'н'ролл, что привело к созданию БИТЛЗ в 1960 году (со мной в качестве ударника).

Дом № 8 стал вторым родным домом для всех, особенно для Джона, и там началась наша дружба, продлившаяся 4 года.

Это «родовое гнездо» стало местом действия многих достаточно необычных событий, которые случились благодаря тому, что огромный подвал, расположенный в недрах большого старого дома, был полон углов и закоулков. Именно он стал клубом «Касба», начинавшим как настоящий притон, но который стал впоследствии излюбленным местом сбора ливерпульской молодежи конца пятидесятых годов.

Я и мой брат, оба мы родились в Индии во время войны. Джон Бест, мой отец, был хорошо известным в Ливерпуле любителем бокса, точно так же, как до него — его отец. Как до, так и после второй Мировой войны встречи по боксу, устраивавшиеся моим отцом, собирали такие громкие имена, как Томми Фарр, Фредди Миллз, Ли Сэйволд, Флойд Пэтерсон и братьев Рэндольфа и Дика Турпин. Когда началась война, отца призвали в Индию в качестве инструктора по физической подготовке, и там он позднее продвинулся по службе. В Дели он встретил мою мать, и они поженились. Моя мать была родом из местной английской семьи и работала там же в Красном кресте. Я родился в Мадрасе 24 ноября 1941 года. Меня крестили Рэндольфом Питером.

Мою мать звали Моной; помнится, лет с одиннадцати я начал называть ее «Мо».[1] Вскоре она для всех стала Мо. Это была маленькая потрясающая, чудная женщина, которая помогла мне выбрать свой собственный жизненный путь и которая всегда была рядом со мной, была моей опорой, подбадривала и поддерживала меня в хорошие и в трудные времена.

В самом конце войны мы все возвратились в Великобританию на борту корабля «Георгик». Среди пассажиров находились генерал (будущий маршал) Сэр Уильям Слим, победитель при Бирме, и части 14-й армейской дивизии, знаменитые «Шиндиты». Мы прибыли в Ливерпуль к новому, 1945-му, году. Это было незабываемое путешествие, корабль крутило в волнах 10-балльной силы. Мой брат Рори, родившийся в 1944 году, начал ходить. Поскольку он прошел очень много для своего возраста, вцепившись в меня, я прозвал его «морским пехотинцем».

По приезде домой в Мерсисайд папа опять вернулся на ринг, чтобы организовывать новые великие бои. В течение двух первых лет мы жили в городской квартире на Кэйзи Стрит, но нашим первым настоящим домом стала новая постройка в Вест-Дерби. Это было наше последнее переселение, перед тем как мы обосновались на Хэйменс Грин, где дом № 8 располагался в глубине улицы за солидной стеной.

Мальчиком я сменил несколько школ, прежде чем поступить в Ливерпульский колледжиат на Шоу Стрит. В пятнадцать лет я получил аттестат о среднем образовании и подумывал о том, чтобы продолжить обучение. Я полагал, что высшее образование как нельзя лучше сочетается с положением семьи из среднего класса. Все это было так до тех пор, пока не появилась «Касба».

Мне было около шестнадцати, когда возникла эта идея. Все начиналось вполне банально, в то время как я снова очутился в школе. Как большинство ребят, я часто возвращался домой в сопровождении приятелей, и в то время все наши интересы вертелись вокруг зарождающегося мира поп-музыки. Она возникла в середине пятидесятых, и стала настоящей революцией молодежи всего мира, и особенно Великобритании, благодаря скиффлу и рок'н'роллу. Во всех странах тысячи молодых людей создавали группы в три-четыре человека, чтобы попробовать играть свою собственную музыку с неизменными гитарами, купленными за гроши, и часто еще со случайными инструментами вроде стиральных досок и коробок из-под чая; в качестве грифа к ним приделывали ручку от швабры с веревкой, которую отчаянно щипали, безуспешно пытаясь извлечь из нее звуки контрабаса.

Нашими первыми идолами были Билл Хэйли с его завитой прядью волос, спускавшейся на лоб, которому аккомпанировали веселые молодцы «Кометс», Лонни Донеган, чисто британская продукция, и, конечно, Элвис Пресли. Мы, в Ливерпуле, предпочитали скорее более оригинальных артистов — таких, как Чак Берри и Литтл Ричард, которые по большей части выдавали рок фантастической глубины. Однако я очень любил и новых исполнителей — Джерри Ли Льюиса, Карла Перкинса, Дьюэна Эдди, так же как и Джина Винсента и зажигательного Эдди Кокрэна. Я успел увидеть их обоих на концерте в Ливерпуле как раз перед дорожной катастрофой, оборвавшей жизнь Эдди в 1960-м году по дороге в лондонский аэропорт, — в самом конце его британских гастролей.

Мы с приятелями возвращались из школы бегом, чтобы послушать диски, и Мо в своей безграничной мудрости решила, что подвал будет лучшим местом для банды мальчишек, которые хотели пошуметь, — в доме № 8 по Хэйменс Грин все от нас глохли. Этот подвал состоял из семи сообщающихся помещений. Логично, что он привлекал не только одну нашу компанию, которая отправлялась туда как в тинэйджерский рай, лазейку из мира взрослых, осуждавших рок'н'ролл, предпочитая ему более «серьезных» исполнителей баллад, вроде Перри Комо и Гая Митчелла или Дорис Дэй и Розмари Клуни.

И вот, у Мо возникла грандиозная идея. Почему бы не превратить этот подвал в клуб? Наподобие тех кафе в Лондонском Сохо, о которых она слышала, будто будущие рокеры стекаются туда изо всех уголков страны. Он стал бы просто местом встреч молодежи из центра Ливерпуля, не говоря уж о близлежащих предместьях. Это был прямо-таки подарок небес, и мы все приняли его с энтузиазмом.

Мо вспоминает об этих днях:

— В то время мой дом стал похож на вокзал, — говорит она, — вечно кто-то приходил. Моей первой мыслью было сделать маленький клуб, предназначенный исключительно для Питера и его друзей, чтобы положить конец их хождениям туда-сюда по дому. Но человек предполагает, а Бог располагает, и через несколько дней молодые люди, по большей части незнакомые, стали стучаться в дверь и просить зачислить их в члены клуба. Еще не бывало такого ажиотажа вокруг клуба, который даже не успел открыться.

Мало-помалу идея и энтузиазм приобретали размах. Вскоре результатом гениального замысла Мо явился клуб в две тысячи членов, но всем нам, включая снующих по дому друзей, пришлось работать в поте лица в течение примерно 6 месяцев, прежде чем мы смогли наконец открыть двери нетерпеливым молодым людям, горевшим желанием прийти.

Нужно было сломать стены, нанести литры краски, сколотить бар и мебель и установить музыкальный автомат.

Вот как Мо говорила об этом:

— Я никогда раньше не занималась такими делами, никогда не бывала в барах Сохо, и, конечно, никогда не предполагала, что эта затея приобретет такую важность. Все работы выполнялись друзьями Питера на добровольных началах. Их было приблизительно с десяток; начинали после обеда и не возвращались до половины десятого вечера. В выходные они прерывались только для того, чтобы поесть, и я их поила чаем или кофе, — кто что хотел. Они были просто великолепны. Отец Питера подбадривал меня: «Если ты решила сделать клуб, — делай.» Он с самого начала верил в мою затею. Ни разу в течение этих шести напряженных месяцев я не пожалела о той громадной работе, которую пришлось проделать, чтобы превратить часть моего дома в молодежный клуб. Там царила атмосфера радости и счастья.

(Некоторые из участников создания «Касбы», сами родители сегодня, иногда наведываются к нам — поболтать о старых добрых временах).

Работы в подвале были почти закончены, гостиная первого этажа превратилась в раздевалку, женский и мужской туалеты тоже не забыли. Мо взвалила на себя организацию ресторана. И к дате открытия, назначенной на одну из суббот сентября 1958 года и приближавшейся семимильными шагами, нам оставалось только две вещи, чтобы наконец решить нашу задачу, но эти вещи были главными… Название клуба и группа, которая будет играть на торжественном открытии.

Именно Мо придумала название клуба после того, как несколько были отклонены.

— Почему бы не назвать его «Касба»? — сказала она. — Вы знаете песню «Пойдем со мной в Касбу!». Она прославилась как лейтмотив голливудского фильма 1938 года, снятого Джоном Кромвелем, который назывался «Алжир/Касба», с Шарлем Буайе в главной роли.

В действительности тот никогда не произносил этой фразы в фильме. «Как я мог это говорить, — комментировал он несколько лет спустя, — когда я уже был в Касбе?!» Но легенда оказалась живучей, так же как и та, которая вкладывает в уста Ингрид Бергман в «Касабланке» слова «Сыграй это снова, Сэм!». Но какая, в конце концов, разница!..

Затея привлекла молодежь в нашу «Касбу». Однако последний пункт задачи оказался действительно головоломным. Группы росли по всему Мерсисайду, как грибы, но трудность заключалась в том, чтобы выбрать подходящую.

Рут Моррисон, наша общая знакомая, которая принимала участие в создании клуба и пожертвовала средства на обустройство «Касбы», подсказала имя Кена Брауна, ее друга, который, может быть, смог бы нам помочь.

Они познакомились в одном из молодежных клубов Вест-Дерби, называвшемся «Лоулэндс», где она встретила его приятеля, некоего Джорджа Харрисона, — тот играл время от времени с группой под названием «Куорри Мен», о которой ей говорили, что она «совсем не плоха».

По-видимому, Джон Леннон создал «Куорри Мен» в шестнадцать с половиной лет,[2] — еще когда учился в Куоррибэнк Хай Скул. Пол МакКартни и Джордж Харрисон присоединились к группе позднее, а Кен Браун был всего лишь случайным человеком. Первоначальный вариант включал «чайный бас», который потом был отставлен, и теперь «Куорри Мен» несколько не дотягивали до нормального состава, тем более что у них не было барабанщика. Тем не менее Кен Браун был уверен, что группа нас заинтересует.

Первый раз он пришел на Хэйменс Грин в сопровождении Джорджа Харрисона, тащившегося сзади. Они нам сказали, что могут составить квартет с «кое-какими приятелями». Речь, естественно, шла о Ленноне с МакКартни.

Остальная часть группы явилась в «Касбу» за несколько дней до открытия. Джон сразу же производил впечатление лидера всей своей повадкой. Он выглядел раскованно и артистично, одетый в строгое сочетание черного с белым: поношенные белые брюки обтягивали его длинные ноги, как вторая кожа, черная куртка, черная рубашка, и завершали все это закрытые спортивные туфли, черные с белым.

Все члены «Куорри Мен» зачесывали волосы назад, по моде рокеров, подражавших Элвису или Тони Кэртису, с обязательными бакенбардами. Они были очень короткими по сегодняшним меркам, но у Джона, само собой, гораздо длиннее, чем у остальных.

Девушка со светлыми волосами и бледной кожей сопровождала группу. Она была нам представлена как Син — Синтия Пауэлл, которую Джон встретил в Ливерпульском художественном колледже, и на которой женился несколько лет спустя. Ко времени этого вечера в «Касбе» они были знакомы совсем недолго и только что решили появляться вместе.

Сначала Джон оставался равнодушным, щуря свои близорукие глаза из-за очков модели «госбезопасность». Но по прошествии пяти минут созерцания хаоса, предшествовавшего открытию «Касбы», у него уже появились собственные идеи, тогда как Пол и Джордж довольствовались вторыми ролями, молча соглашаясь.

Средняя комната, которая была больше всех остальных, за исключением бара, должна была стать местом главного представления; там же нужно было поставить музыкальный автомат.

— Мы будем играть здесь, — сказал Джон, указывая на место, где надлежало поместиться «Куорри Мен», — как раз перед автоматом.

Так и решили.

Тем временем мы еще не закончили работу и не могли остановиться даже чтобы послушать группу; слишком занятые, мы попросили их приложить свои усилия, чтобы «Касба» успела открыться вовремя; другими словами, если они отрывались от работы хоть на минуту, их толкали под руку.

Мо своим обычным, не терпящим возражений, тоном приказала Джону заняться белым потолком, который теперь нужно было покрыть черной матовой краской. Он согласился на это не прежде, чем преподнес нам несколько своих, выполненных в черном, рисунков: мужчины и женщины из числа его гротескных персонажей с животами в два пупка и ногами в три пальца, — всегда только с тремя пальцами! Затем они исчезли, чтобы никогда больше не появиться, под слоем черной блестящей краски.

Из-за своей близорукости Джон перепутал банки, и нам стоило около 50 фунтов исправить его ошибку.

— Мне очень жаль, — говорил он сокрушенно, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь сквозь свои очки, испачканные черной краской.