Читаем Искусство покоя онлайн бесплатно

© 2014 by Pico Iyer

© Максим Леонович, перевод на русский язык, 2016

© ООО “Издательство АСТ”, 2016

Издательство CORPUS ®

Солнце осыпало океан мириадами сверкающих бриллиантов, пока я вел машину прочь от побережья, в сторону пустыни. Леонард Ко-эн, мой герой с самого детства, нежно прощался с Марианной в динамиках стереосистемы, а я уже углубился в тугой клубок развязок, что душат в своих кольцах центр Лос-Анджелеса, все эти небоскребы и пробки, а затем снова вырвался в относительный простор и тишину.

Свернув с автострады, я через серию развилок добрался до узкого, совершенно пустого шоссе, которое, петляя, вело меня все выше и выше к синеющему впереди хребту Сан-Габриель. Очень скоро вся суета осталась далеко внизу. Воздух был разреженным и чистым, а Лос-Анджелес превратился в схематический силуэт из нескольких горных пиков-небоскребов на горизонте.

Недалеко от перевала (щиты, стоящие меж сосен, строго запрещали бросаться снежками) я увидел на склоне слева от дороги пригоршню хижин – буддистский центр Маунт-Болди – и зарулил на ухабистую парковку.

Здесь меня уже поджидал мужчина лет шестидесяти, сутулый и с наголо обритым черепом. Когда я вышел из машины, он отвесил мне низкий церемонный поклон и мягко, но настойчиво отобрал у меня сумку, чтобы самому отнести ее в хижину, где мне предстояло провести несколько дней. Пронизывающий ветер трепал полы его черной поношенной рясы.

Когда мы вошли в дом, мой хозяин отправился на кухню и отрезал несколько ломтей свежеиспеченного хлеба, чтобы я мог слегка подкрепиться после, как он выразился, “долгого, трудного пути”. Затем монах поставил на огонь чайник. И вдруг, хотя мы никогда прежде не встречались, предложил подыскать для меня жену, если, конечно, я в этом нуждаюсь (я не нуждался, потому что и так уже был почти женат).

В этом фейерверке сменяющих друг друга неожиданных впечатлений я все как-то не мог по-настоящему осознать, что этот небольшой человек в очках в проволочной оправе и в вязаном колпачке, делавшем его похожим на раввина, – тот самый Леонард Коэн, облаченный в “Армани” идол гламурного шика, неутомимый путешественник, чьи романтические песни и стихи вот уже тридцать лет разбивают сердца поклонников по всему миру.

Коэн поселился в этой старомодной обители, чтобы практиковать полную неподвижность, не-делание. Он работал над этой частью своей жизни, как над произведением искусства, так же дисциплинированно и усердно, как и над другими своими произведениями, более известными публике. Большую часть тех семи дней и ночей, что мы – я и еще примерно двадцать человек, молодых людей, едва разменявших третий десяток, то есть не старше дочери Коэна, – провели в обители, Джикан (монашеское имя Коэна означает “время” по-японски) просидел, не меняя позы, в пустом зале для медитаций.

В оставшееся от медитации время он занимался всякой работой по хозяйству: мыл посуду на монастырской кухне или, что бывало чаще, ухаживал за своим учителем – 88-летним настоятелем Джошу Сасаки, вместе с которым Коэн практикует не-делание вот уже больше сорока лет.

Однажды в конце декабря, поздно вечером – точнее, в четыре часа утра, – мой хозяин отвлекся от медитации (в конце концов, я специально приехал, чтобы написать репортаж о его безмолвном, практически невидимом существовании) и зашел ко мне в хижину, чтобы рассказать, чем он здесь занимается. Неделание, увлеченно говорил он, было “самым глубоким развлечением”, которое он только смог найти в жизни: “Это поистине насыщенное, чувственное, восхитительное развлечение. Настоящий пир – вот что это такое”.

Я всматривался в его лицо, подозревая, что он, должно быть, разыгрывает меня – Коэн славится своим черным юмором и едкой иронией, – но в конце концов отбросил сомнения: он явно говорил совершенно искренне.

“А чем еще я мог бы заняться? – продолжал Коэн. – Жениться на еще одной молодой женщине и создать еще одну семью?” Весь его вид показывал, что это совершенно не то, что нужно.

“Искать все новые наркотики, покупать все более дорогие вина? Ну, не знаю… На мой взгляд, то, что я здесь делаю, – это самый щедрый и эффективный ответ на пустоту моего собственного существования”.

Возвышенно и ни малейших следов жалости к себе – сразу узнается Коэн; живя в практически полном безмолвии, он ничуть не утратил дара говорить афоризмами. И сегодня его слова звучали особенно веско, потому что их произносил человек, который, по общему мнению публики, перепробовал все удовольствия, какие только могут предложить секс, наркотики и рок-н-ролл.

Жизнь в этом безмолвном уединенном месте не имеет ничего общего с такими понятиями, как “благочестие” или “чистота”, объяснял Ко-эн. Он не стремился “возвыситься над мирской суетой” или стать адептом какой-нибудь уютной религии, у которой всегда наготове воскресная школа. Просто дело в том, что для него безмолвная медитация оказалась самым действенным способом справиться со смятением и страхом, которые так долго стояли у его изголовья. Неподвижно сидя рядом со своим престарелым японским другом, потягивая “курву-азье” глубокой ночью под стрекотание сверчков, он чувствовал, что почти счастлив – и это тот род счастья, который неподвластен внешним обстоятельствам.

“С этим ничто не сравнится”, – проговорил он и надолго замолк, ушел в себя, замер без движения. Затем, возможно, вспомнив что-то в своем прошлом, вдруг одарил меня кривоватой ухмылкой, от которой по всему его лицу разбежались морщинки: “Ну, разве что только влюбленность… Когда ты молод, достаточно просто напора гормонов”.

Неподвижность, неделание – как своего рода влюбленность в мир и во все, что в нем? С такой стороны я прежде никогда об этом не думал. Отправиться в Нигде, прорваться сквозь суету мира на ту сторону – и найти больше времени для тех, кто остался в мире? Это было совсем не похоже на то, что я думал и о чем мечтал, собираясь в очередное свое путешествие – скажем, на Гаити, а оттуда в Лаос.

В самом деле, пока Коэн терпеливо учил меня сидеть в позе лотоса – одновременно строгой и расслабленной, – я никак не мог подобрать подходящие слова, чтобы объяснить ему, что меня никогда не увлекала медитация. Путешествия – дело другое, это моя радость и дело всей моей жизни. Когда мне исполнилось девять, я уже по шесть раз в год летал без сопровождения над Северным полюсом – из дома моих родителей в Калифорнии в средневековый особняк в Англии, в котором размещался мой пансион, а оттуда обратно. Едва закончив школу, я чуть ли не в тот же день устроился на работу (уборщиком в мексиканский ресторан), чтобы в скором будущем позволить себе провести весну, лето, осень и зиму восемнадцатого года моей жизни на четырех разных континентах. И с тех пор я каждый раз испытываю чувство благодарности, вновь и вновь возвращаясь в Рио, на Тибет или в Дамаск; я даже стал трэвел-журналистом и пишу книги о путешествиях, превратив свое любимое развлечение в профессию.

Однако всякий путешественник рано или поздно обнаруживает, что конечный пункт его маршрута не нанесен ни на одну карту. Вернувшись домой и собравшись слегка передохнуть, вы тут же начинаете прокручивать в памяти только что закончившуюся поездку – и в этот момент начинается другое, более серьезное и глубокое путешествие. В прошлом году я побывал в Исфахане, где целыми днями бродил по мечетям, выложенным голубыми изразцами. Я вставал пораньше, чтобы прогуляться в парках Тегерана или Шираза, где смеющиеся парочки играли в бадминтон или перекидывались баскетбольным мячом. С каждым часом, проведенным в Иране, я исследовал все новые лабиринты сюрпризов. Но лишь когда я вернулся домой, увиденное стало превращаться в понятое – потому что я сел, затих в неподвижности и начал размышлять о смыслах того, что видел.

Коэн еще немного рассказал мне об искусстве неделания, а я тайком любовался выражением внимания и доброты, какого-то тихого восторга на его лице. Таким его сделала практика медитации, и к этому моменту нашего разговора я уже понял, что эта практика доступна почти каждому, независимо от ваших личных особенностей и жизненных обстоятельств. Может быть, вы начнете с того, чтобы несколько минут в день просто спокойно посидеть, ничего не делая – разве что пытаясь вызвать в памяти что-нибудь, что вам особенно дорого. Может быть, со временем вам удастся выкроить пару раз в году по несколько дней, чтобы просто побродить на природе, где-нибудь в глуши, посетить какой-нибудь уединенный монастырь или ретрит и поразмышлять там о чем-то более важном, чем каждодневная суета или ваше собственное эго. Можно даже попробовать, как Коэн, найти такое место, где все отвлекающие факторы, все житейские проблемы теряют всякое значение и где становится понятно, что “жить” и “проживать жизнь” – это два разных пути, ведущие в противоположных направлениях.

В последнее время у меня часто возникает чувство, будто я стою вплотную к огромному холсту, буквально в паре дюймов от него. Картина бурлит жизнью, населена множеством людей и каждую секунду меняется. Этот холст – моя жизнь. Лишь отступив на шаг назад, а потом еще на шаг, я могу спокойно сесть перед картиной, полностью расслабиться и попытаться обрести внутреннее безмолвие. И только тогда я вижу картину в целом и постепенно начинаю разбираться, что же говорит мне это полотно и как мне в нем не потеряться.

Когда мне было двадцать девять лет, я вел именно ту жизнь, о которой мечтал с детства: офис на 25-м этаже в самом сердце Манхэттена, в четырех кварталах от Таймс-сквер; квартира на углу Парк-авеню и Двадцатой; чудесные коллеги – чрезвычайно интересные и общительные люди; а главное – по-настоящему захватывающая работа: ведь я писал для журнала “Тайм” о международных делах – конец режима апартеида в ЮАР, “желтая революция” на Филиппинах, убийство Индиры Ганди… Я ни за кого не отвечал, у меня ни перед кем не было никаких обязательств, и я мог себе позволить длинные каникулы где угодно, от Бали до Сальвадора.

И тем не менее, несмотря на радость, которую ежедневно давала мне жизнь, в глубине души я чувствовал, что вся эта суета не позволяет мне разобраться, куда же я на самом деле направляюсь и что на самом деле поддерживает меня на плаву (не считая, конечно, дозы адреналина от приближения очередного дедлайна). Постоянная суета, беготня в поисках удовлетворенности, похоже, была самым верным способом остаться вечно неудовлетворенным. Иногда я напоминал себе человека, который заводит речь о мире во всем мире, используя при этом самые оскорбительные и вызывающие слова.

И в конце концов я решил поставить мою “жизнь мечты” на паузу и провести следующий год в маленькой комнатке на задворках Киото, древней столицы Японии. Я вряд ли смог бы внятно объяснить, зачем я это делаю, – разве что признаться, что я сыт по горло нью-йоркской диетой, состоящей из непрерывного движения и возбуждения, а теперь пришло время уравновесить ее чем-то более простым, научиться радоваться вещам менее поверхностным и не столь эфемерным.

Как только я ступил наружу из надежной крепости своей работы и нырнул в неизвестность, мой отец, что вполне понятно, стал очень беспокоиться. Он без конца звонил мне и обзывал “псевдопенсионером”. Не могу винить его за это: ведь все те, кто считал, что в этом мире надо “чего-то достичь”, говорили ему, что я “иду в никуда”. Однако это Нигде меня как раз больше всего и интересовало – оно явно имело больше граней и измерений, чем я мог объяснить отцу (или даже себе), и казалось более значительным и непостижимым, чем бесконечная суета Манхэттена; оттуда, казалось, открываются ландшафты, не уступавшие красотам Марокко, Индонезии и Бразилии вместе взятых.

Я вспоминал, как однажды побывал на выставке Марка Ротко и почувствовал, что меня буквально затягивает под неподвижную многоцветную поверхность его холстов; я думал и о Джоне Кейдже, который открыл в безмолвии целые пласты звуков. А еще меня всегда занимала история Томаса Мертона – самого общительного человека на свете, путешественника, пьяницы и любовника с разбитым сердцем, который в конце концов пришел в монастырь молчальников-траппистов в Кентукки, превратился в отца Луи и продолжил неутомимые поиски нового опыта в совершенно ином, таинственном направлении.

Оставаться на месте, говорил мне Леонард Коэн, – это не значит повернуться спиной к миру; это значит – время от времени делать шаг назад на своем пути, чтобы видеть мир более ясно и любить его сильнее.

Основная идея Нигде – места, в которое попадаешь, если достаточно долго пребываешь в неподвижности, обратившись в себя, – по сути своей проста. Когда у вас не заводится машина, вы вряд ли начинаете бегать вокруг нее, прикидывая, в какой цвет лучше всего перекрасить кузов; большинство наших проблем (а следовательно, и решений, обеспечивающих наше душевное спокойствие) – это проблемы внутри нас самих. В судорожных поисках счастья вовне – где угодно, только не в нас самих, – не больше смысла, чем в действиях комического персонажа одной исламской притчи: потеряв ключ где-то в комнате, он идет искать его на улицу – просто потому, что там светлее. Как уже тысячи лет назад учили нас Эпиктет и Марк Аврелий, нас формирует не жизненный опыт, а наша реакция на него: ураган, превративший город в руины, для одного человека станет знамением освобождения, шансом начать все заново, а другой, возможно, даже его родной брат, будет травмирован катастрофой на всю оставшуюся жизнь. “Нет ничего ни хорошего, ни плохого, это размышление делает все таковым”, – говорит шекспировский Гамлет.