Читаем Драматическая миссия. Повесть о Тиборе Самуэли онлайн бесплатно

Петер Фёльдеш — известный венгерский писатель. В его творческом арсенале имеется немало крупных художественных произведений. Большинство их посвящено теме, отражающей важнейшие периоды истории венгерского рабочего движения. Первый роман писателя — «Извилистая Драва» был опубликован в 1953 году. О венгерских интернационалистах, активных участниках социалистической революции и гражданской войны, о героических сражениях венгерской Красной Армии в 1919 году и о венгерских борцах за свободу испанского народа в период гражданской войны в Испании повествуют романы его большой трилогии — «Сто тысяч» (1957 г.), «Небесный бронепоезд» (1959 г.) и «Испанская рапсодия» (1961 г.). Петер Фёльдеш — автор романов «Незабываемый май» — о борьбе венгерской коммуны против Антанты, «С противоположного берега» — о выдающемся военном деятеле Советской Венгрии — Ауреле Штромфельде, исторической теме посвящены произведения писателя для молодежи — «Встреча под землей», «Фиолетовый свет».

Петер Фёльдеш дважды удостоен Литературной премии имени Аттиллы Йожефа — в 1953 и 1962 годах.

В феврале 1915 года несколько артиллерийских снарядов в прах развеяли иллюзии Тибора и подвели черту под его прошлой жизнью.

Первый снаряд разорвался за насыпью, в ста шагах от построенного в шеренгу отделения. Новобранцы сразу легли и в страхе прижались к земле.

— Встать! — взревел бравый капитап Мацаши, едва смолк грохот. — Команды «Ложись!» не было. Трусов будем подвешивать!

Это не было пустой угрозой. В австро-венгерской армии часто применялось наказание: провинившегося на несколько часов подвешивали к столбу или к дереву за руки, связанные на спине, так, чтобы наказанный лишь слегка касался носками земли.

Фельдфебель Тира метался, хватая распластавшихся на земле новобранцев, и, встряхнув, ставил на ноги.

Нервно помахивая тростью, еле сдерживая ярость, к взводу направился командир батальона. Через неделю новобранцев отправят на фронт. Они должны привыкнуть к окопной «музыке»!

За насыпью, где дрожали на весеннем ветру три тоненьких деревца, пропел второй снаряд и третий. Казалось, разверзлось небо. Все потонуло в дьявольском грохоте. Земляной фонтан взмыл к небу, из причудливого дымного облака градом посыпались комья и осколки. И мгновенно три тоненьких беззащитных деревца превратились в три жалкие обугленные жерди.

Солдаты, несколько придя в себя, растерянно озирались. Только что. подчиняясь приказу, они стояли недвижимо, словно парализованные. Через несколько дней там, на фронте, между ними и снарядами не будет никакой насыпи. «И один из них может прийтись по мою душу…» — мелькала мысль у каждого.

Самое страшное было то, что никто — ни молодой цыган справа от Тибора, ни крестьянский парень слева — не имел ни малейшего представления о том, ради чего им не сегодня-завтра придется расстаться с жизнью. К Тибору судьба оказалась беспощадной: он знал, ради чего. Правда, ему было не легче от того, что он видел подоплеку преступления, именуемого войной. Хотя социал-демократы в своей практической деятельности потерпели крах и Тибор разочаровался во многих их лидерах, но теоретическая школа, которую он прошел, находясь в партии, не пропала даром. Шовинистический угар не коснулся его души.

Уже в июле минувшего года ему стало ясно: все, во что верили честные люди, на что надеялись, к чему стремились, превратилось в прах. И грубая брань капитана Мацаши звучала этому надгробной речью. Пустые иллюзии достойны таких похорон.

Вот уже более полугода погибают на войне люди. Люди погибают. За что?

В Тиборе все восставало против воины. Нет, это не был инстинкт самосохранения! Погибнуть в борьбе — есть ли смерть почетнее, но безвестно сгинуть в чертовой мясорубке?.. Право же, он еще пригодится родине!

Едва редакция газеты «Ненсава», где он работал, выхлопотала для него отсрочку, как он тут же выступил с резкой антивоенной статьей. Цензура, разумеется, зарезала статью, а военные власти, поспешно присвоив ему чин капрала, вручили новому вольноопределяющемуся ружье. И вот он вместе с темн, кош на войне издавна называют пушечным мясом.

Капитан, стоявший поодаль, подал знак, и тотчас фельдфебель Тира, ни на мгновенно но спускавший с него глаз, скомандовал:

— Нидер![1] Направление — насыпь! По-пластунски вперед!

Солдаты послушно легли в студенистое месиво из глины и снега, чтобы полнее прочувствовать всю прелесть предстоящих фронтовых будней… «Человек — венец творения, — с усмешкой подумал Тибор. — Ползем, словно черви, под брань и угрозы, под вой снарядов. О просвещенный XX век! А давно ли мы самонадеянно утверждали, что именно в наш век общество, движимое силой просвещенного гения, достигнет материального и духовного расцвета? Что ж, кажется, наши мозги понемногу прочищаются. Жизнь, как хлебопашец, вырывает сорняки, чтобы посевы дали богатые всходы в людских сердцах».

А новобранцы все ползли и ползли в желтом вязком месиве. После учений капитан Мацаши не преминет съязвить: «Желтобрюхие, мать вашу…»

— Уже не в объятия ли снарядов ползем? — проворчал цыган Имре Балог, и на его измученном лице мелькнуло подобие усмешки.

Еще снаряд — и снова содрогнулась земля. На спины, на головы солдат, за ворот посыпались комья земли. Осколки снаряда звякали о каски. Облако порохового дыма скрыло все вокруг.

Новобранцы глубже вжались в грязь. Тибор уткнулся подбородком в холодный липкий студень, с отвращением коснулся губами мерзкого месива. И тут откуда-то из глубин памяти поднялись вдруг голубые волны радужного Кварнера, где еще так недавно он наслаждался покоем и солнцем…

«Нет, дружище, — строго сказал он себе, — давай без иллюзий! Здесь тебе не морские просторы, а самая обыкновенная вонючая лужа. Ты с высоты своих идеалов плюхнулся в нее и копошишься, как жалкий червяк. Теперь ты понял, чего стоят никчемные споры за репортерским столиком в кафе Надьварада?»

— Боже, если бы меня увидела сейчас невеста! — тихо вздохнул кто-то. Видно, не только Тибор обратился сейчас мыслью в прошлое. А перед ним, словно кадры в кино, мелькали воспоминания. Странный это был фильм.

Вот домик на площади, в городе Ниредьхазе, где он, совсем еще маленький, жил, не зная тревог и забот. Маргит, единственная девочка в семье, родилась первой, а Тибор, появившийся вслед за ней, был старшим среди шестерых братьев. Мать — женщина с живым и острым умом — каждый вечер после ужина, водрузив на нос пенсне на черном шнурке, принималась за чтение газет. Круг ее интересов был так широк, что она выписывала газеты и всех оппозиционных партий. У нее имелось свое особое мнение об окружающем мире, и оспорить его не удалось бы, пожалуй, никому.

Впрочем, кажется, никто и не пытался ого оспаривать.

Отец, добросовестный чиновник и заботливый семьянин, ни в чем не порочил жене. Он служил в торговой фирме, и всю жизнь им владела одна мечта: выбиться в люди. В ого представлении это означало — завести самостоятельное дело, ну, к примеру, стать комиссионером по продаже зерна. Чего лучше?

Конечно, он понимал: если даже его мечта осуществится, никто пе сможет гарантировать, что благополучие окажется прочным. Нодаром многие мелкие торговцы, даже «выбившись в люди», какое-то время всегда оставались еще ревнителями свободы, но сразу отказывались от игры в оппозиционность. И отец Тибора, став в конце концов комиссионером, держался скромно и не походил на тех, кто при малейшем благоприятном повороте судьбы задирал нос и поглядывал на всех свысока…

Неожиданно кинолента воспоминаний погасла. Ее прервал чей-то негодующий возглас:

— Хватит с меня! Я учитель с дипломом, я главный церковный певчий! Не желаю валяться в грязи!

Тибор подавил приступ горького смеха…

«Все у нас не так, как должно быть».

Эту фразу он запомнил с детства. Такими словами начинались выступления социал-демократических ораторов воскресными вечерами на площади.

Многое в их речах было тогда неясным Тибору. Но шли годы, Тибор рос, и смысл речей становился ему понятнее. И все же не суть их, а живая интонация, возбужденные жесты, бурная реакция толпы прежде всего пленяли мальчишеское воображение. Это было похоже на яркое театральное зрелище. Особенно поражали реплики, вылетавшие из толпы, колкие, словно маленькие стрелы. Ни один самый великий актер не сумел бы воспроизвести богатейшую гамму их легкой иронии, желчной насмешки, гнева, возмущения и надежды.

Эти воскресные митинги навсегда запечатлелись в памяти, именно там он постиг горькие нужды простого люда. Благовоспитанным детям из зажиточных семей с младенчества внушали, что «простые» люди — это нечто темное и злое. А Тибор обычно дружил с детьми кучеров и кухарок, грузчиков и мукомолов. Он ненавидел своих одноклассников, которые брезгливо морщились, слушая его рассказы о людях из народа…

И вот эти «простые» рабочие люди, которых он всегда любил, лежат в грязи… Он рассмеялся горько и на этот раз громко.

Новобранец, который лежал рядом с ним, тоже засмеялся. Смех перекинулся дальше, словно огонь по вязанке хвороста, и вот уже смеялось все отделение. Но раздался очередной взрыв — и хохот оборвался. Кто-то резко вскрикнул, застонал. Чуть приподняв голову, Тибор посмотрел в ту сторону, откуда раздался стон. Там сидел солдат, тупо уставившись на свою развороченную осколком руку. Он залетел сюда, несмотря на защитную земляную насыпь. Всем своим видом солдат, казалось, говорил: «Да, мне больно, очень больно, но этого не может быть, что я ранен: ведь мы же на учении». К раненому подполз фельдфебель и пригнул его к земле.

— Или мало тебе? Хочешь в грудь осколок?

— Мне бы назад… — неуверенно пробормотал солдат.

— Сейчас нельзя! Господин капитан рукой машут, дают знать, так твою так… Нельзя на фронте раненому сразу назад ползти. Разве уж если… Вот черт бы тебя побрал!

В разговор дерзко вмешался цыган Балог.

— Фронт — дело другое. Там у каждого перевязочный пакет! Зачем он но может вернуться? Пушка через четыре минуты бьет, он успеет. Пусть господни капитан телефонит на батарею и велит перестать! Или не видит, покалеченный есть?

Последние слова цыгана взбесили Тиру.

— Заткни, паскуда, хайло! Господин капитан приказали — значит, так надо. Не твоего ума дело.

Позади стрелковой цепи показались санитары. Они подползали к раненому, волоча за собою носилки. Видно, начальство решило воспользоваться случаем и потренировать санитаров.

Снова прогремел взрыв, и в ту же минуту одного из солдат сразило наповал… Тревожный ропот прокатился по цепи.

То ли наводчик уменьшил прицел, то ли еще по какой причине, но получился недолет, и снаряд врезался в гребень дамбы. Крупный осколок, словно косой, срезал голову солдату 1-го взвода. Осколками помельче были ранены еще трое.

Тем временем санитары успели кое-как перевязать первого раненого и уложили его на носилки. И надо сказать — во-время, потому что, услышав о гибели товарища, бедняга потерял сознание. У нескольких солдат от испуга началась рвота.

Фельдфебель, обливаясь потом, переползал от солдата к солдату и в бешенстве цедил сквозь зубы:

— Скоты! Уберите блевотину, пока господин капитан не заметили!

— Ауф![2] — прозвучала команда.

Солдаты вскочили и бросились было к убитому, но их остановил окрик:

— Стой! Команды «Разойдись!» не было!

Не удостоив раненых даже взглядом, Мацаши подошел к убитому и, вытянувшись, приложил руку к козырьку.

— Вот настоящий герой! Прикажу похоронить на лафете! — с деланной торжественностью произнес капитан.

По рядам новобранцев опять прокатился приглушенный ропот. Но капитан сделал вид, будто ничего не заметил, и, зажав под мышкой эфес шашки, быстро зашагал прочь.

Кое-кто тешил себя мыслью: капитан отправится к артиллеристам, чтобы привлечь к ответу виновных. А сержант Новак даже утверждал, что Мацаши вызовет на дуэль артиллерийского офицера.

Санитары пронесли на носилках очнувшегося уже раненого. Не скрывая своей радости, он помахал рукой товарищам:

— Постарайтесь уцелеть, братцы! Кажется, мне повезло! Месяца на два — в лазарет, а там, глядишь, отпуск дадут…

Сержант Новак, один из «вояк-энтузиастов», так солдаты иронически называли добровольцев, смачно выругался:

— У… филон! Прохиндей!

Возвещая конец учений, протрубил горн.

— Ну, капрал-вольноопределяющийся, по нутру пришлись учения? — спросил Тибора Андраш Тира, когда взвод возвращался в расположение части.

Тибор взглянул в грязное, потное лицо фельдфебеля и твердо ответил:

— Совсем не по нутру.

Андраш Тира наклонил голову.

— Мне тоже… — и добавил, пытаясь изобразить на лице улыбку: — Зато, глядя на вас, я натешился. Ползаете на брюхе вместо с нами! Не устраивает, значит, вас офицерское звание?

— Нет.

— Отчего же?

Тибор пожал плечами.

— Не надо было умничать в офицерской школе, — угрюмо продолжал Тира. — Докритиковались — вылетели! Теперь узнаете, почем фунт солдатского лиха…

Тибор бросил удивленный взгляд на бывалого фельдфебеля.

— Не мог иначе, — негромко сказал он. — Офицерское звание мне ни к чему, как и война вообще. Вести людей в пекло? Нет уж, увольте!

— Вы в самом деле работали в газете «Непсава»?

— Да.

— Социалист… — Фельдфебель задумчиво смотрел перед собой. — Я надеялся, что к рождеству все кончится и не придется идти на фронт. Значит, вы социалист и…

— Что «и»?

— Так, ничего… — и вдруг злая гримаса исказила лицо фельдфебеля. — Социалисты сеют смуту! — заорал он. — А здесь разлагать нельзя!

Он забористо выругался, сплюнул и, резко повернувшись, пошел прочь от Тибора, с недоумением глядевшего ему вслед.

Поезд мчится и мчится. По обе стороны от полотна раскинулись до горизонта весенние поля. Лишь изредка мелькнет мирный поселок или железнодорожная станция, а на ней — офицеры железнодорожной комендатуры, молодцеватые, в щегольских мундирах.

Из офицерского вагона, где едет капитан Мацаши, слышатся залихватские песни.