Читаем В отчаянии (Жизнь Франца Кафки) онлайн бесплатно
Павел Воронков
В отчаянии. Жизнь Франца Кафки
Данное выступление, по сути своей, является моим конспектом превосходной работы Клода Давида "Франц Кафка", к полному прочтению которой я призываю своих слушателей. Наряду с ней, в подготовке доклада использовались "Дневники" и многочисленные письма австрийского писателя, который представляет собой одно из лучших и самое уникальное явление мировой литературы. Формат выступления исключает описание литературной деятельности Кафки, равно как и литературоведческий анализ произведений, эволюции творчества и философских взглядов. Но, в конечном итоге, трудно хоть как-то разобраться в логике его произведений, если не знать его жизнь.
x x x
Ты в отчаянии?
Да? В отчаянии?
Убегаешь? Хочешь спрятаться?
Я прохожу мимо борделя, как мимо дома возлюбленной.
Писатели мелют вонючий вздор.
Эти слова полвека спустя вполне мог произнести Джим Моррисон настолько близки они его мироощущению, - но, на самом деле, они принадлежат Францу Кафке и были обнаружены после его смерти в "Дневниках". Он гораздо охотнее будет писать о подобных вещах, чем о чем-то, как мы говорим, "общественно-значимом". Когда его родная Прага будет раздираема столкновениями между немцами, евреями и чехами, он не напишет об этих волнениях ни строчки. Политические события его не интересуют. Он даже не упоминает о рождении чехословацкого государства и о приходе Масарика к власти.
Франц Кафка родился 3 июля 1883 года в городе, где чехи и немцы жили рядом и не знали друг друга. Так и вся чешская литература - мир, ему неизвестный. Писали, что Кафку способен понять только тот, кто хорошо знает Карела Чапека или Ярослава Гашека. Нет ничего более ошибочного, чем такое утверждение, Кафке плевать на обоих. Охотно признают, что в Чехии (или Богемии того времени) было не два, а три народа. Рядом с чехами и немцами жили евреи. В глазах чехов евреи и немцы представляли собой почти одно и то же, экстремисты одинаково ненавидели и тех, и других. Антисемитизм редко приобретает шумные формы, но присутствует он повсюду. Евреи столь чужды жизни других людей, что, как только они хотят участвовать в ней, они способны лишь ранить и убивать. "Самое ужасное для меня в этой истории - это убеждение, что евреи должны убивать, как хищные звери, со страхом, так как они не животные, а напротив, особенно умные люди, и, тем не менее, они не могут удержаться, чтобы не набрасываться на вас...".
Без этого хронического антисемитизма творчество Кафки рискует остаться плохо понятым. Кафка чувствует себя "поставленным вне общества", отброшенным в замкнутый мир, в котором ему трудно дышать. Немецкий критик Гюнтер Андерс так характеризовал трагедию Кафки: "Как еврей, он не был полностью своим в христианском мире. Как индифферентный еврей, - а таким он поначалу был, - он не был полностью своим среди евреев. Как немецкоязычный, не был полностью своим среди чехов. Как немецкоязычный еврей, не был полностью своим среди богемских немцев. Как богемец, не был полностью австрийцем. Как служащий по страхованию рабочих, не полностью принадлежал к буржуазии. Как бюргерский сын, не полностью относился к рабочим. Но и в канцелярии он не был целиком, ибо чувствовал себя писателем. Но и писателем он не был, ибо отдавал все силы семье". Но он жил в своей семье более чужим, чем самый чужой.
Кафка совсем не восприимчив к поэзии Праги, он ничего не заимствует из ее традиций и легенд, так как он ненавидит Прагу. Всю свою жизнь он хотел бежать из нее. Но если он ненавидел Прагу в такой мере, то, безусловно, прежде всего, потому, что это был город его семьи и его детства.
x x x
Кафка противопоставлял две семейные линии: с одной стороны, семейство Кафки, отмеченное "силой, здоровьем, хорошим аппетитом, сильным голосом, даром слова, самодовольством, чувством превосходства над всеми, упорством, остроумием, знанием людей, определенным благородством"; с другой материнская линия семейства Леви, которое он наделяет такими качествами, как "упорство, чувствительность, чувство справедливости, беспокойство". В письме, написанном отцу в 1919 году, которое тот, впрочем, так никогда и не прочитал, он открыто объявляет себя Леви, самое большее, "с некоторой основой Кафки".
Он стыдился своего высокого роста, из-за которого чувствовал себя не сильным, а хилым, неуклюжим и смешным. Кафка - это галка, и галка будет служить эмблемой торгового дома отца. Франц Кафка мог идентифицировать себя с образом этой черной птицы и всегда ненавидел оба "К" в своей фамилии.
Для Кафки литература - это, прежде всего, та сфера, куда его отцу доступ закрыт, сфера реванша над отцом, наконец завоеванной независимости. Жестокость, гнев, несправедливость Германа Кафки в дальнейшем вошли в литературную историю. Так, наиболее красноречивым случаем стал "балконный" эпизод: по прихоти, столь присущей маленьким детям, Франц однажды ночью попросил принести ему пить, "наверняка, не потому что хотел пить, объясняет он в "Письме отцу", - а, вероятно, отчасти, чтобы позлить вас, а отчасти, чтобы развлечься". Отец пришел, вытащил его из кровати, увел в одной ночной рубашке на деревянный балкон, который выходил во двор, и оставил его там, заперев за ним дверь. Без конца сыпались угрозы, например: "Я разорву тебя на части", и они были столь многочисленны, что дети потеряли им счет: "Ребенок становился ворчливым, невнимательным, непослушным, постоянно ищущим оправдания. Кафка потерял всякое доверие к себе, он чувствовал себя виноватым, утратил способность свободно говорить. Многим детям удавалось преодолеть и проанализировать свой страх, воспринимая его как ложное очарование ужаса. Признавая, что ему это не удалось, Кафка, по правде говоря, скорее, ведет свой собственный судебный процесс, чем процесс своего отца.
Само собой понятно, что при таком необузданном отце Кафка искал покровительства у своей матери. В семействе германизированных Кафок естественная нежность была запретной, заторможенной, невозможной. Кафка знает, что мать "балует" его и старается его защитить. Но он также знает, что она не подозревает, каков он. У этой доброй, слабой, уступчивой женщины лучшие намерения сводятся на нет и углубляют беду. "Верно, мать была безгранично добра ко мне, - пишет Кафка в "Письме отцу", - но все это для меня находилось в связи с Тобой, следовательно, - в недоброй связи". Все, что касается отца, проклято, добрые чувства извращены, все становится подозрительным, начиная с материнской любви.
Одиночество вокруг Кафки усиливалось. И даже сестры не очень-то помогали ему выйти из него. Он остается узником семейного очага, как остается узником Праги. Лишь в тридцать один год у него появится комната вдали от родителей, к которым, впрочем, его вскоре снова вернет болезнь. "Я... постоянно стою перед своей семьей, и широко размахивая ножом, пытаюсь одновременно их и ранить и защитить".
Ненависть и любовь не те понятия, между которыми колеблются, как придется Кафке колебаться между преимуществами и издержками безбрачия и супружества. С ними надо жить одновременно. Причем между ними не существует ни равновесия, ни синтеза. Это противоречие, в котором оба компонента одинаково необходимы. Созданы все условия для появления невроза.
x x x
Детство, каким его воспринимает или воссоздает взрослый Кафка, используется для того, чтобы открыть в самом начале признаки или симптомы его болезни. О первых годах его жизни неизвестно практически ничего. В сентябре 1889 года - ему шесть лет - его впервые ведут в начальную немецкую школу на Флейшмаркт, мясном рынке. Обычно его сопровождает кухарка. Она постоянно грозит ему, что расскажет учителю обо всех глупостях, сделанных им в течение дня. История эта передает страхи детства Кафки, чувство виновности, неверия в себя среди всех строго иерархизированных сил Вселенной. Таким он был в шесть лет, таким он и остался. Один из его учителей, Маттиас Бек посоветовал его родителям, чтобы их сын проучился год в пятом классе начальной школы, прежде чем отправлять его в гимназию. К мнению Маттиаса Бека все же не прислушались: Кафка поступил в лицей в десять лет и оказался одним из самых юных: большинство его соучеников было на год или два старше него. Если Кафка и не чувствовал себя счастливым, учась в школе, то не значит, что следует обвинять в этом гимназию. Просто сам Кафка сомневается в себе и испытывает постоянное чувство, будто находится на грани провала. Каждый год он был убежден в том, что провалится на экзамене и не будет принят в следующий класс, а так как ничего такого не происходило, он был уверен, что на выпускном экзамене его полное невежество проявится на глазах у всех. Так что жил он в постоянном страхе. Его также заставляли брать уроки музыки, похоже, это было пианино, затем скрипка. Впрочем, делалось это совершенно напрасно, так как он был совершенно закрыт для музыки. Одно время даже стоял вопрос об обучении его танцам, но и от этой затеи пришлось отказаться. Рисованием он увлекся только по завершении среднего образования. Замкнутость на самом себе, ставшая для него характерной, может быть представлена как некий извращенный поиск несчастья. И в самом деле, одной из устойчивых черт его судьбы является определенная склонность к саморазрушению.
Сексуальность у Кафки пробудилась очень поздно. Суд секса, который будет его неотступно преследовать, становится областью основной неудачи, где он ощущает неспособность добиться успеха в том, что считает главным призванием каждого.
Как-то два его товарища затеяли его просветить, один идя справа, другой слева. "Тот, что справа, жизнерадостный, по-отечески открытый, с манерами светского человека, он смеялся, как смеются мужчины любого возраста и даже я (существует еще другой тип смеха по этому поводу, свободный смех, но я никогда не слышал его); тот, что слева, ясно выражающийся, склонный к теоретизированиям, что было еще более омерзительно. Оба, - продолжает Кафка, - давно женаты и остались в Праге; тот, что справа, в течение многих лет страдал от сифилиса, и я не знаю, жив ли он еще; тот, что слева, стал профессором по венерическим заболеваниям, основателем и президентом ассоциации борьбы против венерических заболеваний".
Кафка расспрашивал своих родителей, когда ему было 16, как можно избежать опасностей, возникающих при половых контактах. Отец дал ему совет посещать проституток - совет, которому десятью годами позже он охотно последует. И рекомендовал ему заняться самоудовлетворением. Юноша был травмирован. Такой ответ мог только подтвердить его невроз. Ему советовали совершить поступки, которых его отец никогда бы не совершил. Он становился образцом недосягаемой чистоты, навсегда погружая своего сына в грязь. Любой другой, безусловно (это все еще говорит Кафка), выслушал бы, не моргнув глазом, этот совет, которому, кстати, он не обязан был следовать. Но этот приговор, который он спровоцировал и которого, несомненно, желал, наложит отпечаток на всю его жизнь.
Во время семейных торжеств Кафки устраивали маленькие театрализованные представления. Играли шуточные пьески, чьим автором и постановщиком одновременно был Франц Кафка. Сохранились даже названия некоторых из этих комедий: "Жорж из Подибрада", "Жонглер", "Говорящие фотографии".
x x x
Когда Кафке исполнилось восемнадцать лет, он без всякого труда сдал экзамен на аттестат зрелости. В то же время он не ощущает в себе никакого призвания, а хочет избрать профессию, которая позволила бы ему относиться к ней с безразличием. "Самое подходящее - юриспруденция". Во втором семестре он пресытился юриспруденцией и начал посещать курсы германистики. Наиболее предпочтительным решением для Кафки было бы полностью прервать университетские занятия, к которым он испытывал так мало интереса. Однако ему дали понять, что разумнее немного поусердствовать в учебе. Он снова берется за привычное и опостылевшее ему изучение юриспруденции. Докторские экзамены проходили с ноября 1905 по июнь 1906 года. Кафка сдал их без особого блеска, на "удовлетворительно". Так закончился один из наиболее бесцветных эпизодов его жизненного пути.
В университете Кафку спонтанно тянуло к ассоциации с "либеральной" тенденцией - "Галерее лекций и чтений немецких студентов", в которой состояло наибольшее число еврейских студентов университета. В "Галерее" иногда предоставляли трибуну студентам. 23 октября 1902 года один из них прочитал лекцию о "судьбе и будущем философии Шопенгауэра". Кафка пришел послушать ее, и этот день стал, может быть, наиболее важным в его жизни. Лектором был Макс Брод, который был на год моложе его, таким образом они познакомились. После лекции Брод и Кафка прошли по улицам города, споря друг с другом, и это стало началом дружбы, которой не суждено было больше прерваться. Чтобы жить, Кафка нуждается в ком-то более сильном, более мужественном, чем он. В сущности, он готовится жить по доверенности. Кафка уже устроился на обочине, в стороне от жизни или, как он скажет позднее, в пустыне, которая граничит с Ханааном. И более чем на двадцать лет именно Макс Брод станет "окном на улицу", в котором нуждается Кафка. Между ними мало сходства, но они превосходно дополняют друг друга. Без Макса Брода имя Кафки осталось бы неизвестным; кто может сказать, что без него Кафка продолжил бы писать?
Но что особенно важно в этот период - Кафка отказался от жизни отшельника. "Клади свои яйца честно перед всем миром, солнце их высидит; кусай лучше жизнь, чем свой язык; можно уважать крота и его особенности, но не надо делать из него своего святого". Он утверждает, что девушки единственные существа, способные помешать нам опуститься на дно.
Тем временем Кафка все же пережил свой первый чувственный опыт с женщиной. "Все было очаровательно, возбуждающе и омерзительно... В этой тяге есть что-то от Вечного Жида, бессмысленно влекомого по бессмысленно грязному миру".
Даже напыщенность языка подчеркивает характер запрета, который нависает отныне для него над всем, что касается секса. Заноза вонзилась в плоть. На некоторое время - в 1903, в 1904 гг. - рана остается терпимой; она еще позволяла любовные интрижки юности. Но боль будет усиливаться с каждым годом, мало-помалу она парализует всю его жизнь.
x x x
