Читаем Танцующая в Аушвице онлайн бесплатно

В средневековом стихотворении, датированном 1280 годом, воспеваются подвиги рыцаря-лебедя Лоэнгрина, героя древней саги. В лодочке, влекомой лебедем, Лоэнгрин спускается вниз по Рейну к немецкому городку Клеве, что близ Неймейгена. Там он защищает честь благородной дамы Эльзы, а затем предлагает ей руку и сердце. Они счастливы вместе. Однако Лоэнгрин не хочет, чтобы Эльза узнала его настоящее имя и откуда он родом, и запрещает ей спрашивать об этом. Но по прошествии лет Эльза, не сумев сдержать любопытства, все же заставляет мужа открыться и тем самым навлекает на себя большую беду.

Это рассказ о моей тетушке Розе. О том, что она пережила в жестокие времена. Все это было на самом деле.

Роза вела дневник, написала множество писем, заметок, стихотворений, песенок, делала фотографии, а кусочек своей жизни в военное время даже зафиксировала на кинопленке. Можно сказать, что Роза сама составила собственное жизнеописание.

Сразу же после войны на людей, предавших ее, Роза заявила в полицию. Копии полицейских отчетов и свидетельских показаний хранились в ее архиве. Они дали мне возможность заглянуть на кухню тогдашней жизни и получить еще более четкое представление о том, как реагировала тетушка Роза на все происходящее.

Как самый старший из послевоенного поколения нашей семьи я не видел для себя дела более важного, чем сделать из Розиных историй книгу. И я сделал это, потому что тетушкин рассказ должен быть услышан. Ее история — это история человека с сильным характером. Человека, сохраняющего оптимизм в обстоятельствах, когда уже ничто не имеет значения.

Узнав эту историю, расскажи ее другому…

Из своего окна на третьем этаже я вижу погруженную во мрак площадь, скудно освещаемую несколькими фонарями. Булыжники мостовой поблескивают под унылым дождиком, фонарный свет растекается в лужах неровными желтыми пятнами. Тишина и покой. Площадь обступают старинные здания, почти во всех окнах темно. Редко кто в эту пору не спит. Мой взгляд останавливается на большом неказистом здании. Простотой линий оно напоминает приют или богадельню. Оно странно смотрится здесь, на этой дивно красивой площади в центре Кракова.

Завтра последний день конференции. В ней участвуем мы, директора европейских больниц. Здесь мы обмениваемся опытом и обсуждаем, как нам эффективнее решать насущные проблемы здравоохранения. Пленарные доклады вполне хороши, семинары интересны. На подобных конференциях я общаюсь со многими своими коллегами из разных стран Европы. Вот и сегодня, помимо встреч на семинарах, я весьма плодотворно побеседовал с двумя из них — из Бордо и из Мюнхена. Провел день с пользой, думаю я, глядя на поблескивающую от дождя площадь.

После рабочего дня я встречаюсь с женой, она на этот раз поехала вместе со мною. Это случается крайне редко, поскольку ей не так-то просто найти окно в своем напряженном графике. Но нынешняя конференция по времени совпала со студенческими каникулами. Раньше мы никогда не бывали в Кракове. Мы с несколькими коллегами планируем задержаться здесь еще на три дня после конференции. Я очень рад этому.

В честь окончания конференции общество польских директоров организовало для европейских коллег фортепианный концерт. Большой зал дворца, где проходит концерт, наполняется звуками музыки Шопена. Мазурки, полонезы и сонаты сменяют друг друга. После концерта нас приглашают к столу, а потом мы немного танцуем под вальсы того же Шопена. Наши польские коллеги гордятся своим знаменитым композитором и щедро делятся его музыкой с нами. Вечер близится к завершению, мы раскланиваемся. Французский, немецкий, английский дружелюбно перекликаются друг с другом.

На следующий день мы осматриваем Краков, прогуливаемся по его старинным улочкам, уютным площадям, любуемся богато украшенными соборами и средневековым замком. Днем позже мы выбираемся за город, у нас экскурсия на соляные рудники. Соль добывается здесь уже два столетия, и под землей возникла удивительная система коридоров с грандиозными залами, вырубленными в соляных пластах. В последний день мы планируем съездить в Аушвиц — самый большой концентрационный лагерь Второй мировой войны, а также в граничащий с ним концлагерь Биркенау.

По мере того как приближается последний день нашего пребывания в Польше, меня все чаще занимает вопрос: зачем мне ехать в этот лагерь? И накануне вечером я говорю жене, что не вижу смысла в этой поездке. Ни разу в концлагере не был — и любопытство меня не мучает. Как-то еще школьником я видел документальный фильм о концлагерях, и этого мне более чем достаточно. Я и без всяких экскурсий знаю, что там сотнями, тысячами, миллионами гибли люди, а детали того, как именно они гибли, ничего для меня не добавят к этой ужасной истории.

Впрочем, это ли истинная причина моего нежелания ехать?

А может, я придумываю оправдания, чтобы скрыть от себя нечто, что прячется в глубине моей души?

И тем не менее, чисто интуитивно все во мне восстает против посещения концлагеря. Почему? Я испытываю отвращение к этой поездке, я не хочу туда ехать, я должен держаться от этого подальше, всю эту лагерную историю уже давным-давно пора положить в архив на дальнюю полку, уже давным-давно пора забыть… И я говорю коллегам: нет, спасибо, я не поеду, у меня и без этого хватает впечатлений.

Однако на следующее утро за завтраком коллеги продолжают уговаривать меня не отрываться от коллектива. Это же так интересно, говорят они, да и ехать-то всего ничего. А поскольку мы и в самом деле держимся дружной компанией, я нехотя соглашаюсь и со смешанным чувством сажусь в автобус.

И вот мы выезжаем в какое-то необъятное поле. Я вижу несколько каменных строений, а за ними — деревянные бараки. Деревянные бараки, насколько видит глаз. Им нет конца. Я выхожу из автобуса и оглядываюсь по сторонам. Нас уже поджидает гид, молодой человек с коротко стрижеными светлыми волосами. Он встречает нас роскошной улыбкой. Представившись, бодро выкрикивает: “Follow me![1]”, и, сгрудившись, мы втягиваемся в лагерные ворота с надписью — “Arbeit macht frei[2]”. Здесь было уничтожено множество людей, прежде всего евреев, рассказывает наш гид. Мужчин, женщин, стариков, детей и даже младенцев… Я ощущаю себя туристом по местам катастроф. Что я здесь делаю? И почему утром я не проявил твердости и не остался в городе?

Гид, все еще полный энтузиазма, ведет нас мимо каменных строений и останавливается у стены. Вот здесь ежедневно расстреливали людей, сообщает он и идет дальше. Мы входим в соседнее здание, и гид рассказывает нам в деталях, где и как именно доктор Менгеле проводил свои эксперименты над заключенными. В здании — несколько мрачно освещенных залов, в них содержались заключенные. Направляясь туда, мы проходим мимо больших застекленных витрин с изделиями из кожи и волос заключенных. В концлагерях “человеческие отходы” шли в переработку, а потом использовались при изготовлении промышленных товаров. Такой вот жуткий круговорот. Мешки подобных “заготовок” находили в лагере и после войны, теперь весь этот ужас выставлен здесь.

Минуем витрину с невероятным количеством очков. За стеклом другой витрины — состриженные волосы. Мне бросается в глаза, что отдельные пряди по сей день заплетены в косички. Мы с женой первыми входим в следующее помещение. Остальные замирают перед витринами, тихо переговариваясь друг с другом. Мы входим в зал, где выставлены горы чемоданов. На каждом чемодане фамилия владельца и страна, откуда он прибыл. Заключенным полагалось писать эти сведения на своих вещах, чтобы те не потерялись, так было легче их хранить.

Мой взгляд падает на большой коричневый чемодан, выдвинутый вперед. Я цепенею от ужаса: на передней панели чемодана написано, что он прибыл из Нидерландов, а ниже крупными буквами выведена фамилия владельца — “Гласер”. Жена тоже читает фамилию и хватает меня за руку. На чемодане стоит моя фамилия, не слишком распространенная в Нидерландах. Оцепенев, молча я смотрю на “мой” чемодан.

Не знаю, сколько времени мы стоим, потрясенные, в призрачной подсветке витрины, перед причудливой инсталляцией из чемоданов. Десятки чемоданов глядят на нас из-за стекла — большие, маленькие, коричневые, черные, красивые, уродливые… А тот, с моим именем, как будто нарочно выдвинулся вперед. Мы отражаемся в витринном стекле на фоне обступившего нас черно-белого сумрака мрачного зала. Перед нами — ярко освещенный коричневый чемодан. Чемодан с моим именем, забытый на остановке по пути в никуда. Мы с женой одни в этом зале, стоим, смотрим на чемодан и молчим. На несколько долгих мгновений над нами повисает тишина.

Но вот ее разрывают голоса. Это наша группа выходит из зала с очками и движется в нашу сторону. Сейчас они все тоже увидят чемодан, этого не избежать. Прервав молчание, я говорю жене:

— Нет смысла оставаться здесь дальше, идем отсюда. — И мы спешим к выходу.

На свежем воздухе я прихожу в себя. Через какое-то время к нам присоединяются мои коллеги с гидом.

— Ты видел? Чемодан с твоим именем?

Этих вопросов я и боялся, надеясь в глубине души, что никто не прочтет надписи на чемодане. Я теряюсь, смущаюсь, но прежде чем успеваю ответить, один из коллег сражает меня следующим вопросом:

— Может, во время войны здесь сидел кто-нибудь из твоих родственников?

— Ну да, я видел свою фамилию на чемодане, — нехотя подтверждаю я. — Понятия не имею, кому он мог принадлежать…

На меня сыпятся и другие вопросы, но я на все отрицательно качаю головой. К моему облегчению, в разговор вмешивается гид, он призывает нашу команду двигаться дальше. Но я уже не слышу, что он рассказывает, мои мысли остались возле чемодана. Пыльно-серыми улочками вдоль деревянных бараков мы наконец возвращаемся к автобусу. Экскурсия закончилась.

Вечером за ужином все оживленно болтают. В обычной ситуации я бы охотно поболтал вместе со всеми, но тут я весь вечер сижу тихо и, выбрав удобный момент, первым ухожу к себе в номер.

Образ чемодана не оставляет меня. В ту ночь, лежа в постели, я думаю. Почему я давал друзьям уклончивые ответы, почему выкручивался, хотя прекрасно знал, что именно должен был им сказать? Продолжая думать о чемодане, я наконец нащупываю решение и проваливаюсь в сон. Проснувшись утром, я уже наверняка знаю: мне следует найти отгадку семейной тайны.

— Рози, а не пройтись ли нам вдоль тех витрин? — предлагает Бой.

Прогуливаясь по воскресным улочкам в центре Неймейгена, мы с Боем наслаждаемся чудесным летним полднем. 1934 год. То и дело краешком глаза я поглядываю на наши отражения в витринах. Наверняка прохожие думают, что мы с Боем пара. Вот пусть так и думают. Бою двадцать один год, а мне на следующей неделе исполнится девятнадцать. И чем дольше я вижу, как мы с Боем отражаемся в витринах, тем острее во мне вскипает жажда любви. Гудок проезжающей мимо машины возвращает меня к реальности. Мы с Боем не пара, мы с ним — просто друзья.

— Рози, слышишь, эта машина сигналит тебе! — говорит Бой, останавливаясь.

— Мне нет дела до влюбленных автомобилей! — отвечаю я.

— Такое впечатление, что шофер тебя знает. Честное слово. И кто, интересно, это мог бы быть? — подмигивает мне Бой.

— Понятия не имею, — равнодушно отвечаю я. — Идем же скорей.

Мы идем в Собрание, где договорились потанцевать с друзьями.

Как минимум пару раз в неделю я хожу в Собрание, которое располагается в роскошном здании со множеством залов, холлов с переходами и баров. Собрание в Неймейгене — это особое понятие. Раньше это здание было общественным, а потом состоятельные господа открыли здесь свой клуб.

В Собрании есть огромный зал на 1600 мест. Зимой, сменяя друг друга, там проходят концерты, оперы, оперетты, ревю и спектакли. Имеется в Собрании и шикарное фойе с танцплощадкой: пол здесь из красного дерева, вокруг — уютные кресла, обтянутые бордовым плюшем, а сверху — вращающаяся зеркальная крыша. По выходным для членов клуба работает зимнее кафе с легкой музыкой. Летом играет чудесный оркестрик, иногда его сменяет кабаре с международным репертуаром. Я хожу сюда уже несколько лет, но по-прежнему с удовольствием вспоминаю, как пришла в Собрание в первый раз.

Как часто я, еще маленькой девочкой, слышала разговоры родителей о Собрании и как часто, пересекая дивную площадь императора Карла, поглядывала на здание, притягивавшее меня к себе как магнит! Здание казалось мне огромным, там кипела взрослая жизнь. Просто так попасть туда было невозможно. По меньшей мере тебе должно было исполниться шестнадцать. А еще нужно было стать членом этого таинственного клуба. Правила приема в Собрание были очень строгими, туда просто не мог попасть человек, статус которого не отвечал требованиям.

Когда мне исполнилось пятнадцать, умерла моя бабушка, мать моего отца. Мой отец, Фальк, целый год провел в трауре, в то время как моя мама, Жозефина, носила траур по свекрови всего две недели. По истечении этих двух недель родители решили, что какое-то — весьма длительное — время они не смогут посещать Собрание. Мама в силу своего ограниченного буржуазного воспитания посчитала абсурдной саму мысль о возможности в одиночку выходить в свет. Траур не позволял отцу развлекаться в обществе. Здесь он был непоколебим. В итоге по воле несчастного случая отцовский членский билет получила я. Чтобы не огорчать отца, я всеми силами старалась скрыть свою радость, однако этот билет стал для меня лучшим подарком. Одним щелчком меня выбросило в реальную жизнь с новыми приключениями. Двери во взрослый мир распахнулись, и вот, раздувшись от гордости, в обществе матери я в первый раз прошествовала на концерт мимо портье в голубой униформе.

Раз в неделю в Собрании был какой-нибудь праздник. По вечерам в четверг я сопровождала маму на концерт, который обычно устраивали в главном зале Собрания. Этими концертами я искренне наслаждалась, восхищалась солистами, в особенности теми, что пели под фортепьяно. Я не только научилась различать музыкальные произведения, но еще и наблюдала за публикой. Молоденькой девушкой я пробовала на вкус взрослую жизнь, и этот вкус мне очень нравился.