Читаем Ди Канио Паоло. Автобиография онлайн бесплатно

Я родился в 1968 году. 9 июля, если быть точным.

Оглядываясь назад, 68-й год был насыщенным в Италии и вообще в мире. Наверняка это было будоражащее время для тех, кто тогда жил.

Студенты бунтовали в университетах от Токио до Турина. Париж погрузился в бездействие из–за всеобщей забастовки рабочих. В Праге Александр Дубчек стал первым правителем страны из Восточной Европы, который противостоял Советскому Союзу. За Атлантическим океаном Доктор Мартин Лютер Кинг и Роберт Кеннеди погибли за свои идеи. Правительство США запустило свой первый спутник–шпион, три астронавта «Аполло 8» облетели вокруг луны и запечатлели самый первый снимок восхождения Земли над лунным лимбом. Был изобретен виндсерфинг, а также цветное телевидение. Человек по имени Чарльз Кокерелл создал самый первый транспорт на воздушной подушке, а парень по имени Джеймс Уотсон придумал двойную спираль, на которой базируется современная теория ДНК. Люди соорудили одно из новых чудес света Асуанскую плотину в Египте, а когда поняли, что это грозит затоплением древнему храму Абу — Симбел, то они просто перенесли его выше, камень за камнем.

Все это, втиснутое в двенадцать месяцев, позволяло думать, что все возможно, что человеческий разум способен добиться чего угодно, а человеческие старания могут победить любую неприятность.

Однако в Квартиккьоло, где я родился, это было едва заметно.

Вы можете прожить в Риме всю свою жизнь и никогда не побывать в Квартиккьоло, даже случайно. Вероятно, о нем редко заходит даже беседа. Все потому, что этот район был спланирован и создан с одной целью: приютить людей. Ничего больше, просто гигантская каморка, в которую запихивают людей.

Здесь нет ничего интересного, только ряд жилищных построек, вплотную скученных на южной окраине Рима. Здесь находится бесклассовое общество главным образом потому, что здесь нет богатых людей, нет представителей среднего класса и нет бездомных. Только рабочий класс, аккуратно спрятанный в крошечных квартирах. Постройки выглядят слишком похожими, наверно для того, чтобы разрушить мнение, что the family down the street somehow got lucky and were given a nicer flat. Ничего подобного. Фактически для дополнительного подкрепления идеи похожести, у кого–то в голове завелась блестящая мысль не присваивать имена блокам. Вместо имени блоки имеют номера. Мы были в Settimo Lotto, седьмом блоке, а вокруг нас были другие номера: Quinto Lotto, Decimo Lotto и т. д. Нас определяли по номерам.

Несколькими десятилетиями ранее на это, вероятно, смотрели бы, как на урбанистическую утопию. В 50-х годах итальянские города наполнялись людьми. Многие покидали сельскую местность в поисках работы. Другие, кто был за границей в течение войны, изведали разные культуры и различные уклады жизни и осознали, что в городах намного больше возможностей, чем в их маленьких деревнях. Добавьте демографический бум — и неожиданно появится серьезная нехватка жилья, благодаря которой и был создан Квартиккьоло. Необходимо было место, в которое можно было бы набить тела, и этот район неплохо справился с таким объемом.

Я знаю, социологи посвятили километры текста вопросам и проблемам в урбанистических постройках. Они говорят об отчуждении, криминале, об отсутствии отдушины и сервиса. Я же могу сказать только о своем опыте. Это было трудным местом для жизни, здесь было легко связаться с плохой компанией, повернуть на неправильный путь наркотиков, криминала и безысходности.

Посторонний человек может видеть разве что семьи рабочего класса, которыми переполнены квартирки, мужчин, вынужденных тратить часы на поездку на низкооплачиваемую работу, детей, которым нечем заняться и проводящих время в цементных дворах или в тусклых видео игротеках.

Все же, когда я вспоминаю, это было замечательным местом, чтобы стать взрослым. У нас многого не было, но я никогда не чувствовал себя обделенным. Больше всего я трепетно вспоминаю о той близости, которая развилась у нас в семье. Не могло быть иначе — мы жили вшестером в односпальной квартире. Это означало, что мы были неразлучны все время. Я был либо во дворе, играя в футбол, либо дома со своей семьей. Они всегда были здесь, и я помогал создавать ту близость, уют, которых я бы не имел, если бы жил в другом месте.

Я был четвертым из четырех братьев. Оглядываясь назад, я не понимаю, как моя мама, Пьерина, справлялась с пятью мужиками Ди Канио, находящимися в доме. Неизбежно она была на проигрышной стороне во всех семейных войнах. Было пятеро нас, и только одна она, но как все интеллигентные женщины, она знала, как управлять нами и гнуть свою линию. Мужчины пропали бы без женщин, подобных моей маме или ее четырем сестрам. Все они впятером жили в Квартиккьоло, разделенные каменными плитами друг от друга. Сестры встречали схожие проблемы, как и моя мама, и преодолевали их без больших усилий.

Антонио, мой старший брат, был моим кумиром в детстве. Он старше меня на девять лет. Он всегда выглядел таким большим и сильным, не было ничего, что могло бы его остановить. Первые пять лет моей жизни мы делили с ним кровать в нашей квартире. Одним из моих ранних воспоминаний является то, когда я просыпался посреди ночи и ощущал его тело. Если мне было холодно, я часто прижимался к нему поближе, чтобы нагреться теплом его тела. Я знал, что здесь я в полной безопасности, что это было счастливейшим, уютнейшим местом в мире.

Вспоминая прошлое, я ощущал себя, пожалуй, слишком безопасно. Когда ты полностью спокоен, расслаблен, иногда ты позволяешь себе просто жить: в каждом смысле слова. Я чувствовал себя настолько довольным с ним, что порой, когда мне надо было идти в туалет, я просто не желал подниматься. Я бы лучше намочил свою кровать.

Уверен, это было какого–то рода психологическим явлением, вызванным сердечной теплотой и безопасностью, которые ощущал я рядом с Антонио. Надо бы спросить у Зигмунда Фрейда. Когда ты в безопаснейшем месте на свете, ты не желаешь покидать его, особенно если надо нащупывать путь в темной, холодной квартире, чтобы пройти в туалет.

Мочиться в постель, кстати, было для меня чем–то, что я делал, пока мне не стало десять или одиннадцать лет. Но странно то, что Антонио никогда не страдал со мной. Как будто, если он понимал меня, знал, что произошло.

Антонио был тем, кто пробудил во мне желание стать футболистом. Он был феноменальным талантом, гордостью Квартиккьоло, и выступал за юношеские команды «Лацио», точно как я девять лет спустя. Мне нравилось наблюдать за его игрой. У него были природное чутье, талант, творчество, видение — все составляющие, необходимые тебе, чтобы преуспеть как футболист. Все, кроме одного: у него не все в порядке было с головой. Его особенности характера часто были несносными для товарищей по команде и тренеров. Он всегда выражал свое мнение и зачастую с минимальной тактичностью. И когда становился раздраженным, он не тренировался так, как следовало бы. На него смотрели, как на неконтролируемую пушку, как на уникальный талант, испорченный непредсказуемым темпераментом.

Звучит знакомо? Позволю себе заметить, что я унаследовал некоторые качества Антонио. Но главное отличие состоит в том, что для меня тренировка и тяжелая работа всегда были клапаном, спускающим пар перед лицом неприятностей. Как и Антонио, я никогда не позволял себе молчать в стороне, никогда не боялся высказывать свое мнение. И я всегда платил по счетам. Но когда что–то шло не так, когда идти становилось тяжело, я просто погружался в свою работу с еще большим упорством. Всегда это было лучшим выходом для моей злости, идеальным стоком для моих эмоций. Я думаю, на длинной дистанции именно это позволило мне приходить в норму раз за разом. Каждая неудача делала меня только сильнее, потому что за этим следовали многие часы тяжелой, интенсивной работы.

Двое других моих братьев, Дино и Джулиано, старше меня на восемь и шесть лет соответственно. Мое отношение к ним было иным. Я любил их, конечно же, но никогда не боготворил. Я смотрел на них как на равных, что естественно приводило к многочисленным конфронтациям. Ничего серьезного, конечно, просто стандартные бытовые ситуации у подрастающих мальчишек, которые проводили целый день буквально один на другом в маленькой комнатушке.

Я был ребенком семьи, изнеженный и избалованный всеми, особенно мамой и Антонио. Когда я вспоминаю, как все складывалось, я понимаю, что был маленьким вредителем, в любом смысле этого слова. Я знал с раннего возраста, что мог избежать неприятностей почти в любой ситуации, и я злоупотреблял своим положением всякий раз, когда мог.

Я обожал заводить драки с Дино и Джулиано. Я мешал им, когда они играли в шашки или когда она смотрели телевидение. Ничего серьезного, лишь слегка раздражал: толкал их или теребил их волосы или мешал, как только мог. В идеальном случае мне удавалось натравить их друг на друга и затем наблюдать за их схваткой. Или же, что бывало намного чаще, они, рассерженные на меня, гонялись за мной по квартире. Когда такое случалось, я всегда бежал к Антонио, со слезами на глазах. Он становился на мою сторону, независимо от причины. Вместе мы могли загнать любого из братьев и побороть его. Как бы то ни было, Антонио был старше и сильнее. Я не особо горжусь этим, просто я был ребенком и, чтобы быть честным, было очень забавно наблюдать, как нарастала их ярость, а потом они прятались, как только я звал Антонио.

Удивительно все же складывается жизнь! Что делает тебя футболистом? У меня и моих братьев те же родители, наверняка те же гены. Я — профессиональный футболист, а Антонио мог им стать, вероятно, даже лучше, чем я. Дино хотелось таковым стать, но у него было мастерства столько же, сколько у манекена. Джулиано никогда даже не помышлял о футболе.

Как для любого мальчишки, футбол был всем для меня. Ничего нового, то же самое у детей повсюду: от трущоб Рио до жилых кварталов Белфаста. Удивительно наблюдать за тем, как детишки гоняют мяч по улице или на маленьком пятачке цемента. Это сцена, которая повторяется повсюду в мире, но имеет устойчивое свойство по отношению к тому, к чему, я верю, может быть привязан каждый, кто любит эту игру.

Я просыпался утром и все, что я хотел сделать, это выйти на улицу и играть в футбол. Это было первым, о чем я думал. В школьные годы я возвращался домой примерно к часу дня, быстро что–то ел и проводил время на улице, пока не стемнеет. Летом я играл намного интенсивнее. Я проводил 8–9 часов вне дома, независимо от погоды.

Кто бы ни строил наши дома, он наверняка думал, что было бы хорошей идеей расположить постройки вокруг этих цементных двориков, может быть 50 футов в длину и 20–25 футов в ширину. Это делалось не для эстетики, отнюдь. Такие постройки имело чисто функциональное назначение: их главная цель заключалась в том, чтобы быть местом для вывешивания белья. Их называли «stenditoi», или «hanging places».

Здесь вешали металлическую веревку для белья, примерно 5–6 футов над землей. Я не сомневаюсь, казалось светлой идеей на тот момент предоставить женщинам место, где они могли бы вывешивать белье. Архитекторы не полагали, что эти пятачки бетона станут идеальными игровыми полями для детей Квартиккьоло. Действительно, мы присвоили себе «stenditoi» и превратили их в собственную версию «Сан Сиро» или «Стадио Олимпико». Ни одна здравомыслящая женщина не рискнула бы вывесить здесь свое нижнее белье или простыню, когда двадцать сверхактивных детишек гоняли вокруг.

Это были не идеальные поля, естественно. И не только потому, что ты рисковал порезать ногу и истечь кровью до полусмерти каждый раз, когда падал. Здесь были всевозможные встроенные препятствия: лестницы, канавы, странное дерево, пытающееся повернуться к небу через цемент. Не говоря уже о веревках для белья. Мы были маленькими, поэтому нам было удобно играть под ними, но изредка здесь была веревка, повешенная слишком низко — или потому что она потеряла форму, или потому что какой–нибудь старший парень решил потянуть ее вниз. Тогда это могло стать крайней опасностью, истинной угрозой причинить травму во время нашей беготни. Я не один раз видел в свое время проход, остановленный почти обезглавливанием, и это не было приятным зрелищем.

Я развивал свое мастерство на «stenditoi», а также выучил первые уроки жизни на этих цементных пятачках. Без них я бы не стал ни игроком, ни личностью, каковыми являюсь сегодня.

С технической точки зрения, я не мог не улучшать свои навыки. Любой может остановить подошвой мяч и контролировать его на гладком поле, похожем на прекрасный бильярдный стол. Но там, где играл я, нужно было учиться управлять мячом независимо от того, подпрыгнул ли мяч на щебне или скатился в канаву. Я усвоил дриблинг, научился бегать часами без остановок (у нас не было такого понятия как «вне игры») и проходить сквозь плотные участки (мы играли по одиннадцать игроков с каждой стороны на поляне, которая была бы тесной и для пятерых игроков). Я полагаю, что большая часть моих способностей чуткого контроля и дриблинга зародились на «stenditoi».

Однако, помимо основных футбольных навыков дни, проведенные на «stenditoi», привили мне целую систему ценностей, которые я, возможно, иначе никогда не узнал бы. Вы можете утверждать, что это были ценности улицы — образованием, основывающимся на прочности, на самостоятельности, но, тем не менее, они были решающими для меня.

Поразмыслим об этом. Для большинства детей спорт — это первый раз, когда они сталкиваются с трудностями и препятствиями. До тех пор, пока они не начнут заниматься спортом, они, как правило, изнежены и избалованы своими родителями, и, даже если это не так, они по–прежнему завернуты в семейный кокон — окружены людьми, которые, безусловно, их любят. Как только они выходят во внешний мир, даже если просто играют с другими детьми, они впервые понимают, что не каждый будет с ними сюсюкаться, не для каждого их здоровье является приоритетом номер один. Школа имеет тот же эффект до некоторой степени, но также слишком отличается от спорта, потому что там все еще есть надзор со стороны взрослых.

Но когда ты впервые идешь на улицу или в парк и играешь с другими детьми, ты погружаешься в неконтролируемый мир, центром которого ты не являешься. Здесь нет страховочной сетки. Тебе нужно учиться, как налаживать связь с остальными ребятами, как с ними уживаться, как решать споры, как жить. В моем случае это было даже преувеличено, поскольку я жил в Квартиккьоло — месте, в котором ты неизбежно стремишься вырасти как можно быстрее.