Читаем Луи де Фюнес: Не говорите обо мне слишком много, дети мои! онлайн бесплатно

1973 год. Триумф фильма «Приключения раввина Якова». Отец вложил все силы в роль вспыльчивого человека, вовлеченного в невероятные приключения. Сцена в чане с жевательной резинкой снималась в разрушенной фабрике, при температуре не выше десяти градусов. Оставаясь промокшим до костей между дублями, он много раз погружался в зеленую жижу, состоявшую из смеси сладкого теста и пищевого красителя.

После трех дней этой пытки, оглохнув на левое ухо, он бросился к отоларингологу, который обнаружил зеленоватую пробку, прилипшую к барабанной перепонке. С помощью мини-брандспойта в виде огромного шприца он направил в ухо сильную струю воды.

— Позвольте дать вам совет, господин де Фюнес, — заключил он. — Перестаньте прочищать ухо ватой на спичке: этим вы только все усугубите и придется снова прибегать к подобной неприятной процедуре.

Пренебрегая этим советом, пациент продолжал прежние манипуляции. Но, едва обнаружив легкое снижение слуха, сам прибегал к струе воды из маленькой резиновой клизмы. Однажды вечером вместе с матерью Жерара Ури — Марселой мы решили отправиться в шикарный ресторан «Тайлеван». Отец пригласил на ужин также доктора Джиана, знаменитого рентгенолога, полную противоположность чопорности и высокомерию. Отец весьма ценил его как остроумного собеседника.

— Ну вот, я опять плохо слышу левым ухом! — воскликнул он в дверях. — Обождите минуту, я только его прочищу.

Перевернув все шкафчики в ванной, он не нашел свою чудесную клизму. Пришлось идти, не прибегнув к спасительной процедуре.

— Ну вот, я не услышу, что будет говорить Джиан.

Открыв нам дверь, Марсела Ури даже не успела нас расцеловать, как он воскликнул:

— Милая, у тебя не найдется клизмы?

Не понимая, о чем идет речь, она так и замерла на месте.

В общем, по дороге в ресторан говорили только об этом. Марсела тщетно старалась его успокоить:

— Послушай, Луи, ты же прекрасно все слышишь!

— Сейчас, может быть, но Джиан говорит так тихо. Придется сесть слева от него, чтобы слышать правым ухом.

Наш друг уже поджидал нас в ресторане. Узнав о случившейся катастрофе, он лишь рассеянно посочувствовал. Тогда отец подозвал вышколенного метрдотеля, вероятно ожидавшего, что гость закажет шампанское, и сказал ему:

— Вы можете послать курьера в дежурную аптеку и купить мне резиновую, предпочтительно детскую, клизму?

Достоинство подобных заведений заключается в том, что там ничему не удивляются. «Разумеется, господин де Фюнес», — был ответ.

Можно себе представить, сколько разговоров по этому поводу было на кухне! Четверть часа спустя, на удивление всем, грум принес на серебряном подносе маленькую розовую клизму. Широко улыбнувшись, отец тотчас отлучился ненадолго и по возвращении объявил, что ему гораздо лучше.

Жизнь с отцом была полна приятных и непредсказуемых неожиданностей. Во всяком случае, ее не назвать ни банальной, ни скучной. Миф о комическом актере, который по выходе из театра забывает о юморе и надевает маску страдающего меланхолика, в нашем доме не признавался напрочь.

Луи де Фюнес в жизни был такой же смешной, как на экране, не прибегая, однако, к одним и тем же приемам, ибо в первую очередь был истинным профессионалом и совершенствовал свое мастерство всю жизнь.

Любопытство его зрителей остается неизменным.

«Как он находил свои трюки?» — спрашивают они.

«Правда ли, что он был очень нервным человеком?»

«Рассказывал ли он вам свои гэги до того, как их сыграть?»

«Говорят, он был очень строг на съемочной площадке».

«Был ли он строг с вами?»

И еще множество вопросов, на которые мы отвечаем в этой книге, — мы, простые свидетели его, отнюдь не банальной, жизни.

Мои родители появились на свет в одном и том же 1914 году, накануне Первой мировой войны. В день перемирия в 1918 году, в то самое время, когда все колокола Курбевуа возвещали победу, маленького беспечного Луи де Фюнеса интересовали лишь редиски, которые он выдергивал в семейном огороде. Его отец Карлос де Фюнес был жив. Будучи испанцем, он не подлежал призыву в армию и таким образом остался в живых.

Десятью годами раньше Карлос бежал из Испании, похитив мою бабку Леонор Сото де Галарца, в которую влюбился в Мадриде. С первой же встречи девушка не осталась равнодушной к шарму этого красивого андалузского адвоката, но родители не одобрили ее выбор, мечтая для нее о другой партии. Когда же претендент на ее руку посмел обратиться к ним за их согласием, они просто-напросто выставили его за дверь. Запертая в своей комнате, Леонор находилась день и ночь под неусыпным оком дуэньи, похожей на Алису Саприч в «Мании величия». Несмотря на принятые меры, влюбленные сумели бежать совсем как в романах. Зная свою бабушку, я не удивлюсь, если окажется, что она спускалась из окна с помощью простыни… Голубки благополучно пересекли границу и поселились в Курбевуа, близ Парижа. В 1906 году появилась на свет Мари (по прозвищу Мина), в 1910-м Шарль и спустя четыре года Луи. Затем семья переехала в коммуну Бекон-ле-Брюйер, где мой отец провел свои молодые годы.

Не имея права на адвокатскую практику во Франции, дед решил заняться изготовлением искусственных изумрудов. Идея была довольно смелая, если учесть, что он страдал дальтонизмом. Для него что красный цвет, что синий, что зеленый — все было едино. Отличать ему удавалось лишь черное от белого. Шестилетнему Луи приходилось подсказывать деду, какого цвета были его опытные образцы.

— Скажи, малыш, какого цвета этот камешек — зеленый или голубой? — спрашивал он

— Но он… желтый.

— Папа был истинным художником! — рассказывал мой отец. — Он отличался уравновешенным и спокойным нравом. В доме его не было слышно. Он был отменно вежлив, с большим чувством юмора, вот только повседневные заботы его не очень волновали. Большую часть времени он проводил в кафе. Это был истинный южанин!

К счастью, моя бабка Леонор была женщина с головой и умудрялась все же прокормить семью. Общаясь с продавцами мехов, она направляла к ним дам из общества. С ловкостью хорошей актрисы ей удавалось их убедить, что манто из норки сделает их похожими на Грету Гарбо.

Затем наш дед отправился в Венесуэлу, надеясь там преуспеть. Письма от него приходили все реже. А мой отец оказался в интернате зловещего коллежа в Куломье.

— Дети мои, вы никогда не будете жить в пансионе, — часто повторял он нам. — Мы там мерзли зимой, а мне было лишь десять лет. Никто не приходил меня проведать. Это была настоящая тюрьма!

Спустя три года Леонор отправилась на поиски блудного мужа. Забрав Луи из коллежа, она поручила его заботам доктора Пуше, заправлявшего в долине Шеврез приютом для брошенных младенцев. Сей врач якобы изобрел микстуру, способствующую быстрейшему росту детей. Моя бабушка надеялась, что этот сироп будет полезен ее сыну, на ее взгляд, очень маленькому для своих лет. У доктора Луи чувствовал себя как рыба в воде. Он был счастлив оказаться подальше от Куломье, катался на велосипеде, укачивал младенцев, совал им в рот соски. Так продолжалось до тех пор, пока его мать не привезла домой мужа, который, подхватив туберкулез, стал тенью самого себя. Боясь заразить сына, он не поцеловал Луи, а только протянул ему дрожащей рукой крошечное чучело. «Это колибри, самая маленькая птичка в мире, — заверил он его между двумя приступами кашля. — К тому же «колибри» на арго означает «изумруд»!» Всю жизнь отец не расставался с набитой соломой птичкой.

Ему приходилось по нескольку раз в день опрыскивать антисептиком квартиру, дабы избежать заражения. Потом дед вернулся один в Малагу, где и умер 19 мая 1934 года.

В тот самый день, когда 25 октября 1957 года умерла, в свою очередь, моя бабушка, отец играл в пьесе Саша Гитри[1] «Давайте помечтаем». Он был потрясен, но не счел возможным сорвать спектакль. Сопровождавшая его мама говорила, что никогда он не играл лучше, чем в тот вечер.

Моя бабушка, несмотря на сильный, не лишенный шарма кастильский акцент, хорошо говорила по-французски. Мы приходили к ней в гости каждое воскресенье. Она обращалась к отцу по-испански, но он плохо изъяснялся на нем и отвечал ей на том, на котором думал, — по-французски.

Прирожденная актриса, она всякий раз при расставании с нами разыгрывала целый спектакль. Сжимая нас в объятиях, произносила бесконечную тираду: дескать, мы видим ее в последний раз. Мы оставляли ее сидящей в кресле, с руками, прижатыми к сердцу, словно готовому вот-вот разорваться.

Луи де Фюнес часто вспоминал ее в своих интервью, утверждая, что она первая научила его играть комедию. Он даже сравнивал ее с Рэмю[2], а однажды рассказал забавный анекдот:

— Мама обладала невероятной находчивостью. Не могу забыть историю с дядюшкой из Мадрида, приславшим ей свое фото. Увидев на нем его усатое лицо, она поспешила упрятать подарок в кладовку. Ему же написала, что поставила фото на пианино. Однажды он неожиданно появился в нашем доме. Я и сейчас вижу его с чашкой чая в руках, вопрошающего, где его фото. Мама слегка растерялась: она совершенно об этом забыла. Но, посмотрев на дядю кристально честными глазами, заявила: «Я отправила его увеличить!» Вот это был спектакль!

Старшая сестра отца Мина превратилась в прелестную изящную женщину. Кутюрье Жак Эймс даже пригласил ее на работу манекенщицей. Будучи замужем за летчиком, она влюбилась в модного актера Жана Мюра и вместе с ним уехала в Мадрид, где легкомысленно представила его родственникам как своего мужа.

— Как странно, — заметили они, — такое впечатление, что мы его уже где-то видели!

Мина любила повелевать и властно обращалась со своим маленьким братцем.

— Мне не давали слова сказать, — рассказывал он нам. — Помню, как она повела меня к своей приятельнице, актрисе Рене Сен-Сир. Мне было восемнадцать лет, и я очень смущался перед предстоящей встречей со знаменитостью. Еще бы! Но мы оказались в пустой квартире! Она в нее еще не переехала. Мина привела меня для того, чтобы я обошел триста квадратных метров в поисках хозяйки. У меня потом неделю болели ноги!

Словом, в присутствии отца было лучше не произносить имя Рене Сен-Сир. Но это происшествие не помешало ему позднее успешно сняться у ее сына — Жоржа Лотнера в фильме «Бонвиваны».

В молодости отец выкуривал по две пачки сигарет в день. Он кашлял, харкал и отличался удивительной худобой. Армейские врачи сочли, что он болен туберкулезом. Сам же он навсегда уверился, что они спутали его медицинскую карту с чьей-то другой. Но, несмотря на это, как свидетельствует его военный билет, он несколько раз призывался в армию. В 1947 году после трехдневного пребывания в лагере Майи его окончательно комиссовали.

Участь моего дяди Шарля де Фюнеса была трагической: в 1939 году его настигла очередь из немецкого пулемета. Отец тяжело пережил утрату. С братом были связаны их детские игры, они объездили на велосипедах часть Франции. Мне кажется, именно эти поездки научили отца преодолевать усталость и боль.

А вот малышке Жанне Бартелеми, будущей мадам де Фюнес, не суждено было пожить с родителями. Ее отец Луи был убит снарядом под Верденом в 1918 году. А мать умерла в муках вскоре после него. Наверняка она подхватила окопную лихорадку, когда приехала опознать тело мужа в ангаре Бар-ле-Дюк.

Вместе с братом Пьером Жанна была отдана на попечение «мамы Титины», бабки по линии отца, проживавшей у подножья Монмартрского холма. У той были четыре дочери — Мари, Жюлия, Жанна и Валентина и сын Анри, чудом уцелевший в битве под Верденом. Каникулы мать и Пьер проводили у тети Мари, жены Шарля, графа де Мопассана. Статую кузена Ги, знаменитого писателя, затерявшуюся среди тополей парка Монсо, можно было увидеть из больших балконных окон их прекрасного парижского особняка. Весной тетя Мари и дядя Шарль покидали Париж, чтобы насладиться мягким климатом их имения в Алонне, в департаменте Анжу, а лето проводили в своем замке в Клермон-сюр-Луар, близ Нанта, в том самом, в котором мы поселимся позднее.

Мои родители познакомились во время оккупации в 1942 году в школе джаза по улице Фобур-Пуассоньер. Мама увидела объявление об открытии этого заведения в переходе метро. Для молодежи того времени джаз был синонимом свободы. Она со всех ног бросилась туда.

— Я не смогу оплачивать учебу! — объявила она хозяину заведения Шарлю-Анри.

— Мне важно знать, какие у тебя пальчики. Они очень тебе понадобятся! С гаммами ты знакома?

— Мизинцы мои не очень разработаны… За пишущей машинкой я чувствую себя лучше..

— Вот и отлично, мне как раз нужна секретарша! Я уверен, у тебя все получится. Взамен будешь бесплатно учиться…

Мой отец тоже записался накануне в эту школу, чтобы овладеть гармонией и сольфеджио, так как понятия не имел о нотной грамоте. И тем не менее уже играл на рояле в «Горизонте», одном из баров в районе площади Мадлен.

— Я ишачил там по двенадцать часов без перерыва, — рассказывал он. — Перед началом мне давали пять минут, чтобы поесть в гардеробе. Не разрешали даже сходить в туалет. И требовали, чтобы я постоянно улыбался.