Читаем Неизвестный Юлиан Семенов онлайн бесплатно
Ольга Семёнова
"Неизвестный Юлиан Семенов"
СОДЕРЖАНИЕ
Том 1. "Умру я ненадолго"
ЧАСТЬ 1. Дневники и Путевые заметки
ЧАСТЬ 2. Переписка Юлиана Семенова
ЧАСТЬ 3. Воспоминания близких и друзей
ЧАСТЬ 4. Семенов глазами журналистов
Том 2. Разоблачение
ЧАСТЬ 1. Стихи и Рассказы
ЧАСТЬ 2. Повести и Пьесы
ЧАСТЬ 3. Статьи, Рецензии и Выступления
ЧАСТЬ 1. Дневники и Путевые заметки
ОТ СОСТАВИТЕЛЯ. Ольга Семенова
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Юлиан Семенов о себе, о работе, о Штирлице
ДНЕВНИКИ
ПУТЕВЫЕ ЗАМЕТКИ
ОТ СОСТАВИТЕЛЯ
Уходит писатель.
Остаются быстро желтеющие рукописи с его правкой, дневники, неразборчивые строки на разрозненных листочках, наспех записанные стихи, грустные и веселые письма, резкие и хвалебные рецензии и статьи, фотографии с такими знакомыми, но неуловимо изменившимися лицами уже ушедших людей (это верно, когда люди умирают, они смотрят с фотографий иначе). Одним словом остается архив.
Слово само на первый взгляд суховатое, запыленное какое - то. Только на первый взгляд. Когда несколько лет назад я оказалась наедине с многочисленными коробками, в которые был сложен архив отца, мне стало не по себе. Как разобраться?!
Боязливо открыла одну из них, взяла наугад какое - то письмо и... попала в давно забытые времена.
По мере изучения этих документов передо мной вставал весь бурный, многогранный, с водоворотами людей и событий мир отца и сам он в полный рост.
С друзьями - громкогласно хохочущий; за рабочим столом - предельно серьезный и собранный; с противниками - яростно защищающий свою точку зрения.
Всегда настоящий, искренний. Архив открыл целые пласты его жизни, о которых он почти никогда не рассказывал, в том числе время политической "отсидки" деда и ничем не омраченные первые годы его жизни с мамой. Мне было невероятно интересно, и не думаю, что фактор родства в данном случае сыграл существеннную роль, - скорее значительность личности предопределила значительность архива.
Многие документы помогли мне при написании книги об отце для серии ЖЗЛ в издательстве "Молодая гвардия" (именно в этом издательстве в 1959 году вышла первая его книга "Дипломатический агент"), но большая их часть осталась неиспользованной.
Однажды главный редактор издательства "Вече" Сергей Николаевич Дмитриев, выпускаюший произведения отца, поинтересовался:
Мама помогла разобрать сложный папин почерк в рукописных письмах, старшая сестра пересняла и отреставрировала старые фотографии, друзья написали воспоминания - искренно и честно, без прикрас - как и должно писать истинным друзьям. Спасибо им.
Автора вошедшего в историю Штирлица не назовешь баловнем судьбы. Сын "врага народа" , в девятнадцать лет он оказался противопоставлен отлично отлаженной государственной машине уничтожения наиболее здравомыслящих и отстаивал невиновность отца, писал жалобы органы, рискуя не только студенческим и комсомольским билетами, но и свободой. Мало кто поддержал его в тот момент. Среди немногих - институтский товарищ Евгений Максимович Примаков. Позднее, став писателем, отец никогда не использовал связи тестя - Сергея Владимировича Михалкова. Работой - колоссальной, каждодневной, без жалости к себе - добился читательского признания.
Один персонаж отца говорит: "Каждый человек - это верх чуда, и нет ничего чудовищнее определения человеку "простой"". Это справедливое утверждение как нельзя лучше подходит к самому писателю.
Он был необычен, многогранен, сложен, порой противоречив, но в определенных вопросах неизменен. Неизменной была его любовь к работе, к нам, дочерям, к России, без и вне которой он себя не мыслил.
Отец часто выезжал в горячие точки: работал военкором "Правды" во Вьетнаме, летал на Северный Полюс, в Афганистан, Никарагуа, был собкором "Литературной газеты" в Германии, собирал материалы для романов "Экспания" (продолжение Штирлица) в Латинской Америке, участвовал в международных конгрессах писателей, одним словом объездил весь свет.
Из всех странствий спешил домой с либеральными идеями и творческими задумками. Даже в самые мрачные времена застоя не возникла у него идея "выбрать свободу" - он столь остро ощущал свою принадлежность России, что думать о своем благополучии вне ее не хотел.
Видя недостатки и проблемы строя желал кардинальных перемен, но считал, что изменения должны быть серьезно продуманы, проводиться в интересах самых широких слоев населения и в рамках закона и логики, а не стихийно.
Он не был членом партии, но верил в возможность социализма европейской модели - с частной собственностью, свободой предпринимательства, открытыми границами, конвертируемым рублем и сохранением в руках государства недр - всего лишь.
Увы, большинство было настроено менее романтично и отцу это стало ясно.
Накануне "смутных времен", не побоюсь сказать голодной зимой 1989 года, в откровенном разговоре с дочерью Дарьей - художницей, он признался: "Грядет хаос, если вы с мужем решите поработать некоторое время за границей - я пойму."
"А как же ты, папа?!" - спросила она. "Я останусь до конца. Создатель Штирлица уехать из России не имеет права".
Эта преданность Родине и чувство личной ответственности за миллионы поверивших ему читателей предопределяли все его поступки.
Фразу одного из отцовских литературных героев - писателя Никандрова из "Бриллиантов дл я диктатуры пролетариата": "я мою землю, кто бы ею не правил, люблю" можно считать и его жизненным кредо.
Легко было критиковать в те времена драконовские советские порядки из - за кордона, значительно сложнее - писать, оставаясь в стране за железным занавесом. Юлиан Семенов выбрал последнее и, если сейчас молодые россияне (как и их родители когда - то) с интересом читают его книги и смотрят фильмы по его произведениям, значит все он в своей писательской жизни сделал правильно.
"Нельзя быть Иванами, непомнящими родства" - часто повторял отец, считавший святым долгом каждого живущего хранить память об ушедших, а в письме к замечательному русскому танцору Лифарю сказал: "Жизнь человека - это память по нем".
Если писателя Семенова знают миллионы, то Семенова человека - помнят все меньше и меньше. И горько это, ибо человеком он был редкостным. Надеюсь, что благодаря этому сборнику читатели смогут убедиться в этом сами.
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Юлиан Семенов о себе, о работе, о Штирлице
Чтобы добыть огонь, надо высечь искру. Высекание — это длительный и шумный труд, это как речи писателя, в то время как его истинный труд — это искра. Важно, на что обращают внимание: на процесс высекания или на саму искру; на речи или на книги. Процесс высекания — либо самолюбование, либо сбор материалов для книги об огне.
Я далек от того, чтобы считать, будто смог добыть огонь. Но прилагал максимум усилий, чтобы высечь хоть какую-то искру. И процесс высекания этой искры был для меня великолепным поиском, который начался давно: может быть во время первой бомбежки Москвы, — а ведь я тоже пел: «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей земли не отдадим», но и тогда, в этом ужасном и страшном, я видел друзей отца — писателя Владимира Лидина и журналиста Эзру Виленского, которые, чтобы преподать мне урок самообладания, во время бомбежки терли друг другу спины в маленькой ванной на Спасо-Наливковском, и мне, десятилетнему, было стыдно выбегать на улицу и блевать от страха.
Может быть, этот процесс высекания продолжался в Берлине, на развалинах Унтер-ден-Линден, весной 45-го, когда я познакомился мальчишкой с Берзариным, Боковым, Телегиным, Лесиным и воочию увидел высокое достоинство победителей? Может быть, это случилось в 52-м, в Институте востоковедения, где я впервые понял — до слез горькую — цену мужской дружбы? Или наблюдая моего научного руководителя И. Рейснера в МГУ, — не знаю, когда точно: даты важны для некролога или, в лучшем случае, энциклопедии.
Во всяком случае, если без точных дат не обойтись, то осенью 1955-го я пришел в «Огонек», и полетел в Таджикистан как их спецкор.
С тех пор я благодарен журналистике, которая так помогала высекать искру, в быстром свете которой мне посчастливилось видеть лица Хо Ши Мина и Луиса Корвалана, принца Суфанувонга и Дюкло, Твардовского и Орсона Уэллса, Петра Олейникова и Вана Клиберна, советника Джона и Роберта Кеннеди Пьера Сэлинджера — за день перед убийством Бобби, и Матадора Домингина — друга Хемингуэя, Шандора Радо и подруги Зорге — Иисии, помощника Даллеса — Пола Блюма и помощника Канариса — Бамлера; в эти же годы я смотрел в глаза генералу Пиночету — тогда он козырял Альенде, доктору Веддингу — полковнику СС Швенду, ныне арестованному в Перу; жизнь сводила меня с одним из лидеров «Роте армее фракцион», Хорстом Малером, арестованным ныне, с американскими летчиками, которые прилетали на отдых из Сайгона — на Борнео, с летчиками, которые начали летать в 45-м году, защищая Берлин от американской, союзной нам авиации; со многими людьми сводила жизнь — и за это я благодарен журналистике, ибо с нее начался отсчет времени в моей работе....
Однажды, встречаясь с читателями на конференции в библиотеке, мне пришлось отвечать на вопросы: «Как можно стать писателем? Какие есть учебные пособия?
Как можно поступить в Литературный институт?» Сначала я думал посмеяться над их детской наивностью, но потом решил, что это неверно, потому что паренек, который интересовался литературной учебой, был славным, улыбчивым и каким-то обнаженно-доверчивым. Я глубоко убежден, что литературе нельзя выучиться в институте. Лучшие университеты писателя — это жизнь.
Но если и существует в мире главное учебное пособие, так сказать инструмент, помогающий становлению писателя, то это, бесспорно, журналистика.
Бросив рассказы, доктор Чехов поехал как журналист на Сахалин. Отрываясь от своих губернаторских обязанностей, писал очерки Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. С фронта в газету писал репортажи Алексей Толстой, шолоховская военная публицистика оказалась предтечей «Судьбы человека», герои леоновских корреспонденций становились глыбами — характерами в его прозе.
У Симонова есть книга «Остаюсь журналистом». Зависть — дурное человеческое качество, но я, признаться откровенно, завидую этому великолепному и простому заголовку, в котором большой писатель присягает на верность тому университету, без которого не может быть настоящей литературы...
Моя первая книга «Дипломатический агент» была издана в 1958 году. В основу, как и во всех остальных моих романах, положен исторический факт, весьма любопытный.
В 1821 году в Вильне царский суд приговорил к смерти — с заменой на пожизненную солдатчину — участников подпольного общества «Черные братья».
Старшему заговорщику было семнадцать лет, младшему — Ивану Виткевичу — четырнадцать. Мальчик был талантлив, от роду талантлив. Сосланный в орские степи, он выучил восемь восточных языков, составил словари персидского, афганского, киргизского, казахского языков. Его «открыл» — причем совершенно случайно — великий ученый Александр фон Гумбольдт.
Виткевича приблизил к себе губернатор Оренбурга Василий Перовский, и ссыльный волею судеб сделался первым русским послом в Кабуле. В Афганистане мне пришлось по крупицам собирать крохи сведений об Иване Виткевиче, и месяцы, проведенные в этой замечательной стране, которая до сих пор романтична и таинственна, остались навсегда как праздник.
Импульсом к написанию повести «При исполнении служебных обязанностей» стал первый полет на полюс в 1961 году и случайная встреча с ветеранами полярной авиации Героями Советского Союза Марком Ивановичем Шевелевым и Ильей Павловичем Мазуруком, прославленными генералами, великими авиаторами нашей эпохи.
В Арктике до сих пор говорят, даже молодые летчики — чечако, которые в глаза не видели ветеранов: «Не будь дураком, летай с Мазуруком!»
Я часто вспоминаю слова поэта: «Цель творчества — самоотдача, а не шумиха, не успех, обидно, ничего не знача, быть притчей на устах у всех». Действительно, что же «отдавать»?
В наш век информации читателя не удивишь изыском формы или поверхностным скольжением по теме. В Варшаве один друг познакомил меня с математиком, занимающимся аналитическим расчетом информации, заложенной в творчестве разных поэтов.
Абсолютная, стопроцентная информация была заложена в строчке Пушкина из «Каменного гостя»: «Ах, наконец достигли мы ворот Мадрида». Здесь каждое слово несет в себе информацию: «Ах» — усталость, «наконец» — протяженность, «достигли» — преодоление препятствий, «ворот» — Средневековье, «Мадрида» — столица Испании.
Сейчас ребенок пяти лет знает больше, чем его сверстник пять лет назад; телевизор, приемник, книги стали привычными в быту каждого дома.
Литература сейчас претерпевает внешне невидимую, но тем не менее важную «технологическую революцию»: если раньше сцену цветения можно было описывать на десяти страницах и читатель был благодарен писателю за эту неторопливую описательность, то ныне телевидение, цветное фото и кинематограф подложили нам свинью — они все это делают емче, компактнее и экономнее — во времени и средствах выражения.
