Читаем Идентификация во имя России онлайн бесплатно

Понять Россию мыслящий русский интеллигент всегда полагал своим высшим долгом. Понимание включало и включает во всякую эпоху некоторый круг принципиальных вопросов. Одни из «трудных вопросов» были вечными, а другие рождало время: в чем сущность России и русского мира, которые воспроизводятся в том числе и в современной истории? Чем держится «мир России» сегодня, когда «русскость» и «российскость» мы пытаемся познать в этнопациональном единстве? Вместе с тем это отнюдь не снимает и вопроса об исторической и геополитической сущности русской нации — европейская ли она, азиатская, евразийская, маргинальная, или все-таки универсально-мессианская, или, в конце концов, просто русская и российская? Какими идентификационными противоречиями наполнен русский мир? В чем суть идентификационной тайны времени для современной России?

Вот круг главных вопросов, которыми живет современное национальное самосознание и на которые, казалось бы, уже даны исчерпывающие ответы, поскольку ни страна, ни культура, ни нация, ни сама их история не вчера возникли, а состоялись в истории, стали Россией. Но, несмотря на это, такие вопросы не просто постоянно возникают, но и относятся к разряду наименее «проявленных», наиболее «неопределенных». И это неслучайно. Такое возможно только с такой страной и нацией, которые основательно заблудились в своей собственной истории, допустили расщепление и вслед за этим хаотизацию социального, культурного и ментального ядра своего самосознания. С нацией и страной с глубоко деформированными и деградированными ценностями национальной и исторической идентичности, живущими неадекватными представлениями о самих себе, а в предельных случаях — и в тени параноидальных представлений о России и в ней -русской нации.

Идентичность есть «нечто», идущее через все века человеческой истории и стабилизирующее современность всей историей, а не какой-то ее избранной частью. А идентификация становится одним из самых фундаментальных феноменов человеческого духа в человеческой истории, поскольку вырастает из всей истории и культуры страны и нации. И феномен этот не является чем-то внешним, по случаю надеваемым на душу страны, нации, личности. Идентичность основой своей имеет духовный опыт личности. Соответственно, идентитет — это продукт сознания, доросшего до высших форм самосознания, до осознания сущности своего «я» в истории. Такое осознание дается человеку через акты связывания и отождествления себя с коллективными сущностями своей локальной цивилизации, культуры, исторической эпохи. С другой стороны, за счет идентификации преодолеваются пределы человеческого «я», человек выходит за границы своего эго. Это когда я, отождествляя себя с тем, что вне меня существует, вместе с тем превращается в нечто имеющее значение для моего «я».

В этом смысле идентичность манифестирует все основные символы преданности индивида сообществу. После чего история и в ней — историческое время обретают субъекта, тождественного их сущности, и ровно настолько, насколько сам субъект растворяет себя в коллективных сущностях своей истории и своего времени. Единство нации питается единством своей истории и, следовательно, единством своей исторической памяти. Мы участвуем в истории настолько, насколько история участвует в нашей жизни, оплодотворяет каждый акт и нашего сознания, и нашего действия. И во всех этих событиях идентификация — одновременно акт и процесс, участвующие в формировании пространства главных смыслов для специфически человеческого существования. Так совершается становление человека самим собой, но через «другого» и «другое», с кем (и с чем) «я» отождествляю свое «я».

Так в истории появляется субъект, способный творить не историю вообще, а историю конкретной локальной цивилизации, вооруженный для этого не просто интересами, но и, главное, ценностями и святынями определенной культуры и духовности. Обретая идентичность, жизнь человека обретает историчность, начинает мерить себя духовными максимами истории. Начиная связывать себя с существенными событиями своей истории, наполняясь духом своей культуры, человек перестает быть только творимой частью истории, он превращается еще и в ее творца. Можно сказать и так: миром правит идентичность. Правит в той самой мере, в какой им правит человеческое сознание и в нем — человеческое «я», ибо только знающий, «кто я», может знать «что делать».

История и в ней человек, осознающий себя, обретают источник для пассионарного подъема — для прорыва в новое измерение истории. Жизнь из «просто существования» по мере идентификации (развития самосознания), или, иначе говоря, по мере отождествления и наполнения себя человекоразмерными смыслами жизни и истории в главных своих актах превращается в сокровенное дароприношение. В дароприношение тому месту, где ты родился и живешь, кругу близких людей, давших тебе жизнь и ее смыслы, долгоприношение своей истории, своему народу, самому себе.

Каждый акт (шаг, период) идентификации превращается в акт одухотворения человека, превращения его в человека исторического, понимающего себя и воспитывающего себя в отеческом духе. В настоящем настолько настоящего, насколько в нем сохранилось прошлого. Настоящее «складирует» в себе свое прошлое как основание собственного бытия, и оно жизненно настолько, насколько опирается именно на такое прошлое, которое имеет выраженные проекции бытия, связывающие его с будущим. Поэтому и долг перед будущим есть только у того, у кого есть обязательства перед прошлым — кто не является исторически безосновным, как и исторически «бездетным». Прошлое — это больше того, чем я «просто живу». Жить в истории — это еще и жить воплощением и раскрытием в ней своей сущности. После этого одно только и имеет значение — научиться жить жизнью сущности своей души, а значит, своей культуры, своей истории.

Но почему же, если мы все это осознаем, Россия, и с особой остротой на протяжении последнего столетия, бьется вокруг решения одних и тех же проблем? По форме они заданы конкретностью исторических обстоятельств, а по своей сущности это одни и те же идентификационные проблемы — собственного самоопределения в истории в качестве исторической и национальной России. Но будем помнить, что игры с идентичностью — самые опасные в истории, ибо это игры с духовными основами истории (то есть с основами человеческой души). Смена идентификационного кода ведет к перекодировке всего человеческого сознания. А потому человек, лишенный идентичности, начинает говорить языком пустоты, рожденной отсутствием в человеке его сущности. Он выпадает из цепи последовательности поколений, тем самым разрушая единство истории, а вслед за этим и саму историю.

Отсутствие глубоко осмысленной и адекватной идентичности равносильно отсутствию развитого самосознания и вытекающего из него осознания собственных интересов, ценностей, смыслов, стратегий адаптации и мобилизации ко всем социально-политическим и экономическим модернизационным и просто трансформационным процессам в обществе. Иными словами, отсутствие идентичности равносильно отсутствию всякой центрированности в жизни человека, а если нет «центра», то все становится противоречиво, конфликтно, смещается в сторону отклонений (девиантных неожиданностей). В результате мы наблюдаем глубокие поражения человеческого сознания, одним из проявлений которых в России стала патологическая готовность от поколения к поколению до смерти защищать самые отвлеченные идеи.

Наше национальное сознание оказалось погребено под обломками всех идеологических потрясений XX столетия, втянувших нас в глубокий духовный обморок, в условиях которого человек оказывается способным на любое вырождение. Мы оказались нацией, одержимой идеями, которыми в полной мере не владеем: они владеют нами, а не мы владеем ими, а потому и живем в странном, а точнее, в каком-то болезненном ослеплении идеями. Так произошло потому, что на протяжении целого столетия политико-идеологические ценности из средства нашего существования упорно превращались в самоцель. И в этих процессах они стали утверждать свою первичность на обломках нашего национального идентитета, через тотальную хаотизацию и разрушение всей иерархии наших национальных ценностей.

Идентификационный хаос стал величайшим кошмаром современной России, и в этом хаосе мы легко становимся одержимыми всеми ошибками логики — в частности, начинаем искать себя в том, чем мы не являемся, и там, где вообще отсутствует наша сущность. Мы начинаем жить такими изменениями в истории, в которых одна противоестественность преодолевает другую, только усиливая противоестественный характер всех изменений. В частности, мы все время пытаемся остановить будущее прошлым или изменить будущим свое прошлое, что превращает нашу историю в историю на грани абсурда.

В итоге не мы властвуем над нашей историей, а история властвует над нами, и в той самой мере, в какой мы не являемся хозяевами своей собственной души, ее идентификационных сущностей. Мы живем невротической утратой своих исторических и духовных корней, питающих нашу национальную идентификационную сущность, — лишаем себя главных точек сборки нашей идентичности, которые находятся в нашем прошлом. При этом нас явно хотят раздавить потерей веры в свое прошлое. Ибо что значит потерять веру в свое прошлое? В ряду прочего это значит полностью обессмыслить пространство главных смыслов своего существования — оказаться распятым мыслью о том, что твоя жизнь и в ней все прожитое было прожито зря.

С таким прошлым нам трудно жить в настоящем. Хуже того, если нет истории, то все возможно, вплоть до невменяемого исторического творчества. Так рождается во всем безрассудная история. И она рождается по одной, и фундаментальной, причине: в своем историческом творчестве мы получаем вдохновение не оттого, что мы нация — наследники и продолжатели дела большой истории, великой культуры и несравненной духовности, а всего лишь последователи одного из политических учений.

Лишая свою историю национальных ценностей и смыслов, мы становимся окончательно больными своей историей — превращаемся в людей, страдающих самими собой. Нация и в ней человек, теряющий идентичность, созревают для гибели. А посему нам надо исследовать силу, нас победившую. И она, увы, часть нашего сознания, та самая, которая упорно отказывается стать русской.

В условиях России чуть ли не всякое политическое мышление превращалось в инструмент аннигиляции национального сознания. В частности, именно беспощадное отрицание русскости роднит таких политических антагонистов в истории России XX века, как русский марксизм и русский либерализм. Последний в итоге неожиданно оказался с большевистским, тоталитарным душком. И это не случайное совпадение: их объединило совершенно неестественное отношение к ценностям исторической и национальной России, попытка их опустошения и преодоления в пространстве истории. В своем отрицании России и русский марксизм, и русский либерализм не чувствовали пределов отрицания, и в таком качестве наша история неизбежно превращалась в осуществленное безумие.

Мы видим, как идея исторической модернизации России начинает совмещать себя с идеей преодоления России в истории, и вслед за этим мы платим самую большую цену за свое существование в истории. Национальной трагедией — расколом, гражданской войной. В реальной практике исторического творчества именно невнимание к этническому фактору в русской^ истории становится источником русской катастрофы — и в октябре 1917-го, и в августе 1991-го. Исторический опыт редко чему учит, но он, как минимум, не забывается. И главный вывод из него: нам доступна не подлинность нашей истории, а только шум, ею производимый. И как следствие, мы слишком легко соглашаемся, с очередным безумием современности и именно потому, что в совершенно непропорциональных масштабах считаем себя свободными от своего прошлого. Пора научиться если не все, то многое мерить мерой глубинного прошлого.

Прошлое — это всегда больше того, что просто было и прошло и теперь не существует, а если и существует, то где-то вне нас или на периферии нашего существования. Прошлое, его онтология более фундаментальна -это всегда нечто, что с необходимостью входит в состав нашей сущности. Да, князя Владимира уже нет в Киеве, Александра Невского в Великом Новгороде, Юрия Донского на Куликовом поле, Петра Великого в Санкт-Петербурге, а Ленина и Сталина в Кремле. Их времена прошли, но — и в этом вся сущность присутствия человеческого прошлого в настоящем — они в нас и благодаря именно этому мы есть мы.

Русское западничество как левого, так и правого толка осознает это плохо. Они исходят из другой онтологии русского прошлого — как прошлого, принципиально не состоявшегося, а потому и исторически пустого. Именно отсюда ветвятся корни идентификационной разнузданности сознания русского западничества. Оно следствие длинной хронической болезни неестественного отношения к русской истории как к такому прошлому, которое не заслуживает того, чтобы его бережно сохранять и с ним считаться как с необходимым фактором, определяющим меру должного и возможного в современности.

Отсюда и масштаб насилия над современностью: если настоящее ни в чем и никак не определяется прошлым, то в нем все возможно. И это «все» действительно стало реальностью в истории России XX столетия, и с особой жестокостью и безответственностью в начале и конце столетия. И как закономерный итог — в своей истории мы до сих пор живем как бы и не совсем в своей, не как у себя дома, она в совершенно недопустимых пропорциях отчуждается от нашей русской сущности.