Читаем Кавказское сафари Иосифа Сталина онлайн бесплатно

1919–1920 г.г. Нестор Лакоба провел в Батуми. В автобиографии он писал: «Состоя в назначенной Кавбюро тройке по руководству большевистской организацией г. Батума, я организовал убийство генерала Ляхова, взрыв Кобулетского моста, взрыв парохода «Возрождение», груженного боевыми припасами и оружием, предназначенными в помощь ген. Врангелю…». В этот период он и познакомился с нашей семьей.

Семья Джих-оглы (до завоевания части западной Грузии Турцией мои предки носили фамилию Джихашвили, однако турки принудительно переделывали фамилии жителей завоеванных территорий на свой лад) жила в Большом доме на углу Асатиановской и Шереметьевской улиц, на самом же деле моим предкам принадлежал целый ряд строений в этом районе. Часть помещений сдавалась торговцам, тем не менее и наши занимались кое-какой предпринимательской деятельностью — держали несколько хлебопекарен. При англичанах они даже увеличили выпечку хлеба, так как получили контракт на поставку хлебобулочных изделий британским военным, расквартированным в Батуми.

Мой дед Мемед Джих-оглы умер в 1913 году, за несколько месяцев до рождения младшего сына и моего отца, Мустафы. Естественно, что после его смерти фактическим главой семьи стал старший сын Хакки.

Хакки был увлечен революционными идеями и однажды привел в дом Нестора Лакобу. Так семья Джих-оглы попала в весьма двусмысленное положение. С одной стороны наши экономически зависели от англичан, с другой стороны, предоставляли стол и кров террористу (во всяком случае по нынешним представлениям Нестор ничем не отличался от террориста) и главному противнику английской оккупационной политики абхазцу Лакобе.

Здесь же, в нашем доме на Асатиановской, произошла первая встреча Нестора с его будущей женой, Сарией (старшей сестрой моего отца). Надо сказать, что Лакоба нашел приют в семье Джих-оглы еще и потому, что мачеха моего деда, Захиде Джикирба, как и Нестор, родилась в Гудаутах и доводилась знаменитому абхазскому большевику дальней родственницей. Эта женщина была заинтересована в браке Нестора и Сарие. Говорили, что именно она сыграла роль свахи. Несмотря на вмешательство «третьей силы», можно смело сказать, что Сарие сделала свой выбор вполне добровольно, а посредничество Захиде-ханум все считали лишь толчком к решительным действиям, ведь Сарие, покидая родной дом была не просто юной и неопытной, но и скованной, как сказал поэт, «крепостной твердыней мусульманства». Поэтому поступок моей тети многие впоследствии оценивали как героический.

Примерно в то же самое время папа с группой сверстников был отправлен на учебу в Турцию, согласно тогдашнему обычаю, распространенному во многих семьях грузин-мусульман. Учился он в Анкаре.

По возвращении из Турецкой республики отец отправился продолжать учебу в Сухуми — к своей сестре и зятю. Здесь он и жил вплоть до краха семьи, за вычетом студенческих лет в Москве и Новочеркасске.

У отца моего было четыре брата и две сестры. После загадочной смерти Нестора в 1936 году все они, как родственники «врага народа» и «троцкиста» Лакобы, были арестованы, пятеро расстреляны или замучены в тюрьмах НКВД. Остаться в живых удалось только отцу и его младшей сестре, Назие. Расстреляны были и родные дядья Сарие — Али и Осман Джих-оглы. В кровавой мясорубке погибли юный сын Нестора и Сарие — Рауф, сыновья родных братьев Лакобы, мать абхазского вождя Шахусна. Были репрессированы едва ли не все наши родственники и близкие.

Вскоре после смерти Нестора Лакобы НКВД по заданию Лаврентия Берии стало производить в доме бывшего абхазского лидера обыск за обыском с целью найти и изъять богатейший архив Лакобы. Сразу же после первого обыска, в результате которого чекистам ничего существенного не удалось обнаружить, так как моя тетя Сарие, предугадав поведение НКВД, спрятала документы покойного мужа на дно старого водогрейного бака, — сразу же после первой попытки чекистов тетя Сарие и отец перепрятали большую часть архива Лакобы в тайник, устроенный под полом кухни. Небольшую, но не менее ценную часть бумаг Лакобы, состоящую по рассказам отца из фотографий, писем и записок Льва Троцкого, Сарие и отец вынесли во двор и сожгли как самую опасную часть архива, объявив соседям, что уничтожили все документы Нестора.

В 1954 году отец вернулся из мест заключения. Через год ему удалось побывать в бывшем доме зятя и сестры и найти место, где был спрятан архив. Вскоре после этого события отец с помощью секретаря Абхазского обкома партии Михаила Тимуровича Бгажбы, который был не только его школьным другом, но и большим почитателем деятельности Нестора Лакобы, вернул часть лакобовского особняка и поселился в нем со своей новой семьей.

Воспоминания о своей жизни и трагедии семей Лакоба и Джихашвили отец начал писать в 1986 году, но вскоре тяжело заболел и это сказалось на темпе работы над мемуарами. Закончить воспоминания ему удалось лишь в конце 1990 года, совсем незадолго до смерти.

Мемед Джихашвили (сын Мусто Джихашвили)

Батуми, 2004 г.

«Есть новые предания. Одно Я приведу. Уверен я: оно Имеет отношение прямое К судьбе земли, к моей судьбе, к тебе И к органам НКВД-ГБ». Семен Липкин

Нет, это не порядковый номер заключенного, и отнюдь не номер тюремной камеры, или же, «хаты», как принято говорить в среде блатных… Но хорошо поразмыслив, можно прийти к выводу, что в Советском союзе каждый номер мог иметь двойной, а то и тройной, смысл. Всякий номер мог означать относительную свободу, конкретную тюрьму и…абстрактную могилу…

28 декабря 1936 года не стало председателя Совнаркома Абхазии Нестора Лакоба.

26 декабря он был вызван в Тбилиси. Вечером следующего дня его заманили на ужин: к Лаврентию Берия…

Да, Нестора отравил Берия. И не столь важно, кто именно «приправил» рыбу ядом — сам Лаврентий, его мать или дражайшая супруга. Но я хочу вспом-нить о другом, весьма важном для нашей семьи дне…

Тело председателя Совнаркома забальзамировали и упокоили в склепе, специально сооруженном для этой цели в Ботаническом саду…

После похорон Нестора Лакоба прошло не больше месяца. Как вдруг, по городу поползли слухи: смутные, неясные, словно обрывки фраз.… За нашими спинами шептались соседи, знакомые, коллеги бывшего руководителя республики.

Сарие вызвали в Горсовет. Я попросился ее сопровождать…. Пришлось долго ждать назначенного приема, а ведь еще несколько месяцев назад, и председатель горсовета, и его заместители встречали нас как почетных гостей.

Наконец сестру пригласили в кабинет.

Председатель горсовета Александр Читая и его заместитель Анатолий Вардания когда-то дружили с Нестором. Но как, и почему изменилось их отноше-ние к нам, отчего мэр уткнулся в бумаги, а заместитель смотрит куда-то вдаль, поверх наших голов?!

Но Александр Читая, все-таки, был вынужден взглянуть на Сарие. На жену друга и партийного соратника. Она сидела в его кабинете, — гордая, строгая, бледная; в черном траурном платье. Она ждала обвинительного вердикта. Ибо весь этот поток сплетен должен был вылиться в приговор.

Читая, с огромным трудом поднял на нее глаза… и начал: «Как установлено, Ваш муж, Нестор Лакоба, является «врагом народа». Поэтому правительство Абхазии постановило перенести его тело из Ботанического сада на Михайловское кладбище: сегодня, в два часа ночи. Присутствовать при перезахоронении со стороны родных и близких могут только жена и мать Нестора Лакоба…».

Он закончил и опустил глаза. Но что означало: «Присутствовать при перезахоронении могут только…». О чем говорило эго ограничение?

Да о том, что мы были уже не членами семьи признанного абхазского руководителя, а едва ли не преступниками, политическими отщепенцами, которым можно отказать и в общепринятых проводах покойника.

Сарие не стала взывать к их совести, хотя могла бросить бывшим друзьям мужа не один упрек. Лишь покидая кабинет председателя, она обронит слова, ставшие крылатыми: «Значит Нестор «враг народа», а вы «друзья народа?!».

В ту же ночь труп Лакоба был перевезен на Махайловское кладбище. Здесь его могилу обозначили под номером 3672. А склеп в Ботаническом саду разрушили, землю под ним перекопали и засеяли травой…

Спустя девятнадцать лет я и мой старинный друг Джемал Колбая отправимся на Михайловское кладбище и раскопаем могилу Нестора. Увы, она окажется пустой…

Через какое-то время мне расскажут, что в конце 1937 года останки Нестора были подвергнуты эксгумации, затем перевезены в район, называемый Маяком, и там сожжены; а пепел то ли развеян над рекой, то ли брошен в яму с известью…

Но эта информация окажется ложной…

В один из теплых октябрьских дней 1937 года пятнадцатилетний Рауф шел по главной сухумской улице с теми сверстниками, родители которых пока не успели или не сообразили запретить мальчикам встречаться с сыном «врага народа». Неожиданно, на перекрестке Сталина и Атарбекова он увидел властелина Грузии Лаврентия Берия, стоящего в окружении нескольких неизвестных Рауфу мужчин. Мальчик счел эту встречу огромной удачей, и смело подошел к старому «другу семьи». Однако и для Берия, и для окружавших его нукеров, появление Рауфа оказалось полной неожиданностью. И люди, готовые по первому блеску пенсне Лаврентия на какие угодно действия, оторопели как малые дети, да и сам патрон растерялся не меньше. И одному Богу известно, какие мрачные мысли пронеслись в его голове. Спохватившись, этот прекрасный актер обеими руками привлек к себе сына Нестора Лакоба. Повидимому, ему удалось одновременно ощупать мальчика, чтобы обезопасить себя от каких бы то ни было неприятностей. Затем, обведя оторопевших приспешников уже холодным взглядом, Лаврентий нарочито громко спросил: «Как поживаешь, Рауфчик? Не обижают ли тебя здесь?»

И дружелюбно похлопал мальчика по плечу.

Рауф давно грезил об этой встрече, но теперь его мечта осуществилась. От такого сердечного внимания, он расчувствовался, и слезы, предательские слезы, совершенно вытеснили из его не по-юношески умной головы стройные мысли, которые он вынашивал все это страшное время…

«Дядя Лаврентий, — захлебываясь от слез, произнес Рауф, — может быть…мой отец, Нестор Лакоба, действительно в чем-то виноват…ведь он был профессиональным политическим деятелем. Но мама, Вы ведь прекрасно знаете, что она никогда не занималась политикой. Освободите ее…верните мне маму, дядя Лаврентий!»

Внезапно Берия очень громко, так громко, чтобы услышал каждый в обычной для провинции толпе зевак, произнес: «Хорошо, Рауфчик, скоро мы разберемся во всем, и твоя мама вернется домой».

Но той же ночью несколько чекистов подняли с постели испуганного, измученного ожиданиями тщедушного мальчика. После повторной конфискации имущества, — того малого, что «милостиво» было оставлено при аресте матери, его отвезли в НКВД, чтобы через четыре года, проведя через все, что полагалось «врагу народа», расстрелять в подвале Бутырской тюрьмы. Стоит ли говорить, что Рауф сам отдался в руки НКВД, причем дважды: когда подошел к Берия с просьбой освободить мать, и позже, когда написал из лагеря теплое, почти сыновнее письмо тому же Лаврентию с просьбой пересмотреть его дело. В стране, где даже туалеты находились под надзором «всевидящего ока власти», он бы вряд ли избежал пули.

Все было кончено. Нет, не в июле 41-го, когда по выражению поэта: «Рауфа вывели и расстреляли». Все было кончено той октябрьской ночью 1937-го. Не стало большой, крепкой, дружной семьи. С того злосчастного дня, когда Лаврентий Берия или Нина Гегечкори подсыпали отцу Рауфа цианистый калий в тарелку с речной форелью, прошло меньше года. Но за это время в тюрьмы и подвалы НКВД попали едва ли не все родственники Нестора и его жены Сарие. Да разве только родственники? Неужели, только «попали»? Исчезли почти все прямые и косвенные свидетели гибели председателя Абхазского Совнаркома. Пропали люди. Сгинули дома, вещи.

Через несколько дней после ареста Сарие, наша сестра Назие, тогда еще студентка сухумского вуза, по своему разумению придя к выводу, что женщина женщину лучше поймет, отправилась к жене беспартийного наркома внутренних дел Абхазии Пачулия. С единственной целью облегчить если не участь арестованной Сарие, то хотя бы условия ее пребывания в тюрьме. Недаром говорят, что наивность — родная сестра невинности и двоюродная — глупости.

Жена наркома приняла Назие настолько радушно, что сестра сочла это за признание ее былого авторитета (еще несколько лет назад самого Сталина сватали к Назие). Хозяйка же решила ошеломить гостью своей новой мебелью, тем более, что она была уверенна: Назие привело в ее дом женское любопытство. Но когда благоверная наркома распахнула перед гостьей двери двух смежных комнат, сестра ахнула, ибо узнала спальный и столовый гарнитур еще живой, даже не осужденной Сарие…

Но хватит о вещах, ведь речь идет о человеческой трагедии…

Сарие успела сделать главное до своего ареста. Она перезахоронила тело Нестора, так как была убеждена: надругаются, непременно надругаются. О том, где теперь покоится бывший председатель совнаркома, знали только она, мать «глухого» и наш брат Хэмди. Но они ничего не скажут: ни следователям, ни стукачам в тюремных камерах, ни самому Лаврентию Берия. И унесут эту тайну с собой, в могилу. Не скажет Сарие ни слова об архиве мужа, который мы спрятали под полом кухни (одному Аллаху известно, как его не обнару-жили чекисты), ни о чем-либо другом, что может задеть честь Нестора. Но сколько мужества, отчаянного, необъяснимого мужества понадобилось ей, что-бы не «расколоться». Нет, это мужество изначально сидело в ней, родилось с ней. Ведь не испугалась она когда-то, несмотря на угрозы братьев, несмотря на мусульманское воспитание, бросить дом и уехать к Нестору — христианину-язычнику. В совершенно чужой Сухуми.

От нее требовали сознаться в том, что Лакоба готовил заговор против Сталина; что этот заговор должен был осуществиться ее руками. Пистолет или яд? Но этот позолоченный пистолет ей подарила сама Надежда Сергеевна — супруга Сталина…

Летом 1932 года Коба с женой отдыхали на Холоднореченской даче. Перед отъездом высоких гостей в Москву Лакоба стал настойчиво просить Сталина посетить озеро Рица. Практичный Нестор преследовал две цели: отдохнуть вместе с самим вождем и привлечь его внимание к развитию этого райского уголка природы. Возможно, Сталин поддался уговорам жены, ее романтическо-му настроению: верхом на лошадях сквозь девственные леса или же на автомо-билях по бзыбьской долине! Что может быть привлекательнее? Но вероятнее всего, вождю захотелось хоть на несколько дней отойти от государственных дел. Ведь и на даче, судя по многочисленным свидетельствам, у него не было такой возможности. Так что Коба согласился.