Читаем Восточный ветер онлайн бесплатно

Тяжелая пушка под Перекопом непрерывно встряхивала воздух. В деревню, отделенную десятью километрами, удары этой громадины доходили ничуть не ослабленными. Можно было подумать, если на минуту забыть о боях, что это — далекий гром, падающий с неба подобно каменным глыбам. Деревня чутко прислушивалась. Окна и двери широко раскрыты, вся она высыпала на улицу и толклась у глиняных заборов, мешая пестрые свои одежды с серой обмундировкой красноармейцев.

Это была граница Таврии. За соленой грязью Гнилого моря проглядывали очертания пустынного, бедного растительностью северного берега Крыма. Когда-то, верно, Крым плавал большим островом в водах трех морей: Черного, Азовского и Гнилого, или Сиваша. Но потом Сиваш обмелел, пересох и стал болотом, — в него беспрепятственно теперь заходят воды Азовского моря, когда дуют восточные попутные ветры. Крым превратился в полуостров, связанный с материком тремя воротами: Перекопским перешейком, Чонгарской дамбой[1] и Арабатской стрелкой.

По Арабатской стрелке в 1738 году во время русско-турецкой войны прошли войска фельдмаршала Ласси. Армия Ласси, обманув крымского хана, стоявшего с главными силами у Перекопа, двинулась по Арабатской стрелке и, переправившись на полуостров в устье реки Салгира, вышла в тыл войском хана и захватила Крым.

Наше командование хотело повторить удачный военный маневр: ворваться в Крым по Арабатской стрелке. При успехе этой операции армия Врангеля не ушла бы из Крыма. Но надо было обезопасить себя со стороны Азовского моря, где гуляла флотилия белых. Под ее неослабным наблюдением находилась эта узкая ленточка земли шириной от полкилометра до трех километров. Нашему флоту дается приказ — выйти из Таганрогской бухты для встречи с врагом. Приказ выполнен не был. Неожиданный мороз сковал льдами бухту.

Арабатские ворота таким образом были закрыты.

Ворота Чонгара. Здесь, у разрушенного железнодорожного моста, остановилась тридцатая дивизия. Пути дальше не было. Деревянный мост тоже был разрушен.

Ворота Перекопа. Бойцы с налету захватили город Перекоп, овладели двумя линиями укреплений и залегли в пятидесяти шагах от Турецкого вала. Эти пятьдесят шагов были гладки, как доска. Сотни вражеских пушек и пулеметов сметали все живое…

На сотню километров между этими ниточками земли расползся Сиваш, окружая Крым широкой грязной и липкой топью.

В сухие лета крестьяне находят пути через него. Они бороздят его дно на мажарах, направляясь в Армянск на базар. Но осенью и зимой приходится делать крюк в десяток километров, и они попадают в Крым только через перешеек. Сиваш делается настоящим морем.

Врангель, разбитый на равнинах Украины, заперся в Крыму и считал там себя в полнейшей безопасности.

«Население полуострова может быть спокойно, — писал он в своем обращении к буржуазии. — Хотя наша армия и невелика, но даже одной ее пятой хватит на защиту Крыма. Укрепления Сиваша и Перекопа настолько прочны, что у красного командования для их разрушения не хватит ни живой силы, ни технических средств. Войска всей красной Совдепии не страшны Крыму».

Шла осень двадцатого года. Красная армия, стремительно докатившись до границ Крыма, запнулась перед всеми воротами и перед стальной гладью Гнилого моря. Крым был неприступен, как крепость, спрятанная за валом и рвами. Перекопский перешеек походил на Везувий[2], извергающий тонны свинца на головы наших бойцов.

«Везувий» бушевал всю ночь с б на 7 ноября. Может быть враги боялись, что в канун великого праздника мы организуем грандиозный субботник по уничтожению ненужного хлама, оставшегося на южном клочке нашей территории. Триста пушек надрывались в неистовом вое. Белые не жалели снарядов. Европа подвозила им пополнение.

К утру все смолкло. Тяжелое орудие, как запоздавший пес, все еще лаяло настойчиво и яро, но и оно скоро замолчало, и стало тихо, как в пустыне, тихо, как на необитаемой земле.

Оркестры, вдруг нарушившие гнетущую тишину, пронесли «Интернационал», как знамя, по полям, запятым красноармейцами. Шел первый день великой годовщины Октября. Праздник справлялся скромно. Изнуренные, полуголодные, продрогшие бойцы мечтали об отдыхе, мечтали о празднике, который справят на той стороне. Они были готовы к боям.

Невысокий человек в красноармейской папахе, чуть сдвинутой со лба, в легкой шинели, соскочил с лошади и потребовал к себе членов сельского ревкома. Его лицо пожалуй ничем не выделялось от окружающих лиц. Прямые черты, усы, давно небритый подбородок, открытый, широкий взгляд. В голосе мягкие ноты. Приказание больше похоже на просьбу. Но оно твердо и кратко и этим отличается от обычного разговора. Лица бойцов настороженно обращаются в его сторону.

Он приветливо здоровается с крестьянами из ревкома, потом не спеша идет с ним по саду. Деревья пусты. Слива созрела. Яблоки собраны. Осень. Он направляется к самому берегу Сиваша. Справа вдалеке заливаются пулеметы. Отдельные винтовочные всплески. Солнечный холодный день. Хорошо видна полоска Литовского полуострова.

Крестьяне показывают ему на колею по Сивашу, накатанную летом. Вот он, Крым. Рукой подать. По дну этого моря можно забраться в самое сердце полуострова, можно обойти врага, зайти ему в тыл, и тогда все неприступные ворота сами раскроются. Но ревкомовцы качают головами. Да, места эти проходимы, летом по ним ездят даже ребята на мажарах, но сейчас осень, осень! Эго чертово море загадочно и обманчиво. Оно способно натворить всяких пакостей.

— Глубока ли здесь бывает вода?

— Глубока ли? Бывает с головкой. Здесь много топей, в них потеряется пушка, как пятак в грязи.

Невысокий человек в красноармейской шинели настойчиво глядит на далекие берега Крыма. Обнаженное дно моря подобно потрескавшейся лаве, вырвавшейся из кратера неведомого вулкана. Блестки соли делают ее похож ей на руду. На середине отсвечивает вода, в ней купается осеннее, все еще днем теплое солнце.

На той стороне будет отдых усталым бойцам.

Он знает, что враг так или иначе должен быть уничтожен. Хочет спросить, каковы признаки надвигающейся воды? Крестьяне машут рукой ка восток. Ветер оттуда пригоняет половодье.

Его внимание, казалось, совершенно поглощено огромное грязной лужей, расстилающейся перед глазами. Члены ревкома пристально следят за его лицом, перехватывают его взгляд влево, в сторону Азовского моря.

— Опасная посуда! — вставляет председатель ревкома.

— А каково настроение села?

— Настроение села? — механически повторяет председатель, как бы для того, чтобы лучше уяснить вопрос и обстоятельнее на него ответить. — Со стороны рыбацкой части мы обеспечены. Рыбаки много помогли нам при переправе агитаторов на тот берег, — не спеша докладывает он. — Есть конечно и противные нам настроения. Но в общем деревня за нас…

Последние слова выговариваются на ходу.

Они возвращаются к домам, вновь проходят по саду, по пустым дорожкам осени. Пулеметная и ружейная трескотня остается влево. Похоже на то, что где-то в степи осыпают щебень. Доходят до маленькой хаты, скрытой за деревьями.

Здесь он расстается с ревкомовцами и входит внутрь хаты.

Хата мала, как погреб. Низка. Полутемна. Налево в углу печь. Широкие скамьи. На стенах развешаны карты. Папиросный дым. Папахи и шишаки с огромными вшитыми звездами.

Над картой, положенной на стол, как над колыбелью младенца, склоняются озабоченные лица.

Голоса разделяются. Осторожные — против немедленного штурма. Крым неприступен, как первоклассная крепость. У нас слаба артиллерия. Да она и отстает, тяжелая артиллерия плетется где-то в хвосте. Надо подготовиться, подтянуть резервы, подождать инженерные части, переформироваться, укомплектоваться… Молодежь — за штурм. Командующий — за штурм.

— Имеем ли мы право допускать зимнюю кампанию? — говорит он спокойно и уверенно, как учитель, которому известен ответ. — Мы не имеем права ее допускать. Мы ее не допустим. Враг деморализован. Его легче взять сейчас, немедленно, чем хотя бы немного спустя. Он тоже будет готовиться, переформировываться, подтягивать резервы. А резервы его — вся империалистическая Европа. Кто прогадает на этом деле? — Мы.

Бойцы — за штурм. Они хотят добить последнего врага. Нельзя мирно трудиться, пока враг под боком. Они это знают и готовы любой ценой прикончить врага.

Республика — за штурм. На великих землях, свободных от врага, будет строиться социализм.

Партия за штурм — она послала лучших своих сынов на бой с врагом. Она сказала им: «Или умрите, или добейтесь победы. Влейтесь в штурмовые колонны, будьте там, где всего труднее, где всего опаснее. Победа будет!»

Карта покрывается красными точками, черточками, стрелками. Они особенно густы там, где заштрихованы пространства Гнилого моря. Здесь и неопытный глаз заметит, что острия стрелок тычутся в береговскую линию Крыма.

Это — штурм. Точки, черточки, стрелки оживут, облекутся плотью и кровью, прокричат тысячами голосов, загремят и зальются сотнями пушек и пулеметов, затопают копытами коней…

История запишет точные слова:

«Командюж[3] приказал частям 6-й армии не позднее 8 ноября переправиться через Сиваш».

Отряд пропылил по деревне. Он пересек ее насквозь не останавливаясь. Бойцы бросали быстрые взгляды по сторонам, где в хатах, несмотря на бои вокруг, шла обычная жизнь: варили борщ, распивали чай и копошились на дворах возле сельскохозяйственного инвентаря. Суровое шествие усталых, запыхавшихся людей, сделавших сегодня огромный переход, не вызвало любопытства в деревне, набитой красноармейцами ранее пришедших частей. Отряд был богато вооружен винтовками и ручными гранатами, но легко и дурно одет. Сапоги были у одного-двоих в ряду, у остальных — обмотки и ботинки, на которых дорога и время оставили свои разрушительные следы. Только папахи, прикрывающие молодые головы, пожалуй были единственными вещами, способными предохранить от злых ветров и морозных ночей. Лишения и бои наложили на безусые лица свой отпечаток: лица походили на деревянную скульптуру, они были суха и тверды.

Это не был правильный строй. Ряды все время зигзагообразно колебались. Старый царский военспец сказал бы, что часть эта не боеспособна и похожа больше на случайную толпу. Он не имел возможности видеть ее под Каховкой, где блиндированная конница генерала Барбовича — масса коней, людской силы, артиллерии и танков — обрушилась на наши позиции. Она отскочила побитая, как собака. Отряд, участвовавший в этом знаменитом сражении, потерял сорок три процента своего состава, но не отступил ни на один шаг.

…Иван Моторный, фланговый в первом ряду, шагал устало и беспокойно. Он, собственно, не так устал, как был голоден. Вчера с отрядом они кое-как пообедали, нагнав походную кухню. Но сегодня целый день шли с пустыми желудками, в которых застряли жалкие крохи хлеба. Выправка у Моторного скорей медвежья, чем военная. Он двигается несколько вразвалку, шаги делает просторные и крупные. Наука войны ему столь же мало знакома, как и многим из отряда. Их всех наспех мобилизовали с шахт и заводов на последний бой с врагом. Незнакомство с военным делом возмещалось в значительной мере той зарядкой гнева, который они несли под легкими своими одеждами, как остро отточенную сталь.

Крестьянского парня нужда выкинула из села в шахты. В гнилом подземелье с плохо укрепленными стенами смерть подстерегала каждую минуту. В конце-концов Иван привык. Что же делать? Другого выхода не было. В селе нужда: после смерти больного отца описали, корову, лошадь, осталась одна хата да он с матерью. Он ушел из села и полез в хозяйский забой. Одиннадцать часов тяжелого труда под землей. Обессиленный и озлобленный, он выходил из шахты и валился на койку…

…Теперь он идет с винтовкой в руках. Смерть? Но смерть четыре года подстерегала его в шахте. Кроме того сейчас он знает, что его влечет вперед. Он понимает что врага нужно уничтожить во что бы то ни стало и без остатка. Когда он думает об этом, ему всегда вспоминается, как ходил он в детстве с приятелем бить змей в ров. Был он большой охотник до этого дела. Некоторые змеи, судорожно вздрогнув, замирали, но вскоре оживали и уползали. Ребята боялись больше всего этих уползших гадин, которые теперь будут мстить. И поэтому впредь уничтожали змей до конца, отсекали готовы от извивающихся колец…

Ряды хат плыли по сторонам, как бы покачиваясь в такт движению отряда. Они походили на стаю белых уток, рассыпавшихся по воде. Самая маленькая, голубоватая хата была та, в которой родился Моторный.

Забор рассыпался. Два деревца, еще посаженных отцом. Скамейка. Припертый колом сарай. Никого не видно.

Где же мать?

Невольное беспокойство замедляет его шаги. Он замечает мельчайшие подробности: хата побелена, двор чисто выметен. Ни куриного помета, ни навоза. Нет скирд соломы, как возле других хат. Дверца хаты раскрыта. Он оглядывается назад, надеясь, что оттуда сейчас выйдет мать. Но никто не появляется, и ему кажется, что дом этот пуст, ветер распахнул хату и обдувает голые стены…

Родная хата осталась позади. Он стойко прошагал мимо нее в рядах запыленных, измученных длинной дорогой и проголодавшихся бойцов. Неизвестно, поведут ли их дальше или будет отдых. Тело настолько приспособилось к дням лишений, что острого чувства голода не было, равно как не было и острого желания отдыха. Отдых мерещился где-то далеко, у берегов теплого моря.

Вот и последние хаты села. Во дворах суетятся бабы. Двое ребят в крайней избе уплетают красный сочный арбуз. Село кончилось. Дорога идет дальше.

Когда вышли за околицу, увидели невдалеке одинокую хату, окруженную тенистым фруктовым садом. Дальше темнел Сиваш. Сзади фруктового сада отряд остановили. Начальник приказал здесь расположиться и передохнуть. Сам он пошел в хату, стоящую особняком, пробыл там минут пятнадцать, вернулся и сообщил, что скоро бойцы будут накормлены, до вечера простоят здесь, а вечером вольются в дивизию и в штурмовой колонне двинутся через Сиваш.

Иван Моторный мог отлучиться на полчаса. Он быстро зашагал назад. Знакомая улица. Черт возьми, как она знакома! Он может по пальцам перечислить, где кто живет. По фамилиям, по именам и отчествам. Шаги все ускорялись и ускорялись. И наконец он перед хатой. Забор вокруг полуразрушен. Сзади виден Сиваш. Он виден из каждой хаты. Село стоит на берегу Гнилого моря.

Мать не узнала сына, этого улыбающегося высокого парня с огрубелым, заросшим лицом. Она вязала что-то, быстро перебирая спицами, обернулась и глядела вопросительно на подходящего красноармейца, думая, что это пришел один из тех, кого поставили к ней в хату. Потом схватилась за голову и, пригнув колени, закачалась, как припадочная. Они не видались много лет — не удивительно, что она его сразу не узнала.

Она сидит рядом с сыном и благоговейно разглядывает его. Сидят оба молча. Ему не о чем спросить мать — он видит ее осунувшееся, почерневшее лицо. Хозяйства нет. Нужда.