Читаем Путь-дорога фронтовая онлайн бесплатно

Даже самый малый подвиг — подвиг!

Фронтовая поговорка

Действие нашей повести развертывается во время решительного наступления советских войск весной 1944 года. Немцы еще пытались сопротивляться, цеплялись за оборонительные рубежи, отсиживались в «котлах», переходили в контрнаступление, на что-то еще надеялись. Но песенка их была спета. Красная Армия наступала, и не существовало силы, которая остановила бы ее. Настроение наших солдат было не только боевое, но и веселое, жизнерадостное. Естественно, настроение солдат отразилось и на настроении автора, который тоже шел с этими наступающими войсками. Так пусть наша скромная повесть расскажет о приключениях, забавных и трагических, о переживаниях, тревогах, волнениях, порой наивных и смешных, но мы не выдумали их. Пусть добрая улыбка тронет сердце читателя, когда он узнает о Петре Петровиче, пусть с чувством глубокого уважения отнесется он к Ивану Степановичу, пусть нежность мелькнет в его глазах, когда ему встретится Катенька, и пусть поступки Володи не вызывают осуждения и смеха. Это было бы по меньшей мере бестактно по отношению к такой серьезной личности. Петр Петрович, например, никогда бы не позволил себе высмеять или раскритиковать действия Володи, авторитет его был непоколебим. Да и сам Володя не позволил бы посмеяться над собой.

Итак, в путь-дорогу! Мы начнем беспокойное путешествие вместе с героями этой повести. В ней ничего не выдумано и не присочинено. Так все и происходило, как здесь написано. И герои такие же, как здесь показаны. Автор не скрывает, что симпатизирует им, потому что встречался с ними на фронтовых дорогах и близко их узнал. Может быть, они немного чудаковаты, даже старомодны. Отсюда — пусть не осудит читатель — тон самого повествования, несколько старомодный, отличный от стремительной современной прозы.

Но к делу!

В кабинете товарища Вострякова, ведавшего искусствами и зрелищами Р-ской области, перед массивным письменным столом сидели, поеживаясь от холода, два пожилых местных актера — Петр Петрович Орешков и Иван Степанович Печорский. Пока заведующий бегло просматривал и подписывал какие-то бумаги, актеры от нечего делать оглядывали давно не ремонтированное помещение с почерневшим потолком, потерявшим первоначальный вид и цвет. Убогость стен скрашивали несколько афиш на грубой серой бумаге. Афиши извещали о вечерах и концертах в фонд обороны Родины. Они были разной давности и, очевидно, являлись некоторым итогом деятельности отдела искусств за годы войны. Среди участников вечеров оба актера могли с удовлетворением найти свои имена, выделенные жирным шрифтом.

— Извините, задержал! Срочные сведения для обкома! — оторвавшись от бумаг, официальным тенорком заговорил заведующий. Легкий парок вылетал изо рта и таял в холодном воздухе. — Позвольте начать. Вопрос огромной важности. Короче говоря, нашу бригаду вернули обратно. Низкое качество репертуара! Представляете? Полная катастрофа! — поблескивая тяжелыми стеклами роговых очков, громко, как на большом собрании, восклицал он. — Позор для города! Прежнего заведующего обком снял. С выговором! На этот участок перебросили меня. С комсомольской работы! Представляете? К искусствам никакого отношения не имею. Вы люди опытные. Посоветуйте, что делать? Городу надо реабилитировать себя. Необходимо смонтировать, смонтировать, — повторил он для убедительности, — новую бригаду, преимущественно из людей молодых. Сами понимаете, поездка связана с трудностями, лишениями, не говоря уже об опасностях фронтовой жизни. Но при этом качество, качество должно быть на самой большой высоте…

Он умолк и сделал приглашающий жест рукой, как бы разрешая высказываться.

Актеры глубокомысленно задумались. Иван Степанович медленно постукивал длинными костлявыми пальцами по краю стола. Петр Петрович озабоченно хмурил брови, нетерпеливо поглядывая то на него, то на заведующего. Иван Степанович высок, представителен, важен, во время разговора имеет привычку несколько откидывать голову назад, как бы держа собеседника на известной дистанции. Петр Петрович, наоборот, старается всячески приблизиться к собеседнику, берет его за пуговицу или смахивает с костюма пылинки. Он невысок ростом и несколько полноват, хотя обижается, когда его называют толстяком. «Помилуйте, какой же я толстяк. Посмотрели бы вы на знаменитого Варламова, вот действительно был толстяк. А у меня самая нормальная фигура. Иван Степанович, как вы думаете?» Иван Степанович обычно поддерживал его. «Да, вы, пожалуй, правы», — говорил он внушительным густым баритоном. Петр Петрович и Иван Степанович давние друзья, хотя трудно подобрать более несходные характеры, чем у них. Иван Степанович медлителен, серьезен, желчен, скуп на слова, от всей его фигуры веет холодом. Петр Петрович подвижен, жизнерадостен, даже восторжен.

— Что ж, приступим! — сказал заведующий, снимая свои тяжелые окуляры и протирая их платком.

К удивлению актеров, Востряков в очках и Востряков без очков были два разных человека. Очки, как маска, скрывали почти мальчишеское курносое лицо, которое вряд ли особенно нуждалось в бритве. Вихры русых волос вздымались над невысоким лбом.

— Приступим! — повторил он, надевая очки и снова преображаясь в ответственного работника.

— Да, да, приступим, — встрепенулся Петр Петрович. — Холодновато тут у вас, — сочувственно поглядел он на Вострякова, сидевшего в легком демисезонном пальтишке.

Во многих учреждениях во время войны топили весьма умеренно, точнее почти не топили, а дни в феврале стояли морозные. Артисты сидели в теплых шубах, валенках и шапках. Петр Петрович даже в перчатках.

Стали намечать кандидатуры. Петр Петрович, как человек мягкий и доброжелательный, перечисляя актеров, наделял их самыми отменными качествами. Иван Степанович давал кандидатам, которых расхваливал Петр Петрович, по преимуществу отрицательные характеристики.

Иван Степанович задумался, развел руками.

— Те, кого бы я послал, уже на фронте, — проговорил он с необычной для него мягкостью в голосе. — Савостин, Кузовков, Петрухин…

— О да, да! Чудесная молодежь у нас ушла на фронт, чудесная, чудесная! — подхватил добрые слова своего друга Петр Петрович. — Но в таком случае, я уж не знаю, кого и назвать, — беспомощно развел он руками. — Остается нам с вами поехать, хе-хе-хе! — шутливо рассмеялся он, похлопав по колену монументально восседавшего рядом с ним Ивана Степановича. — А что? Возьмем и поедем, — продолжал он в том же шутливом тоне. — Захватим с собой Катеньку Корсунскую. Чем не бригада?

Не успел Петр Петрович закончить свою мысль, как Востряков, перегнувшись через стол, порывисто схватил его за руку.

— Замечательная идея! Петр Петрович, выручайте! Иван Степанович! Блестящая бригада! Сейчас же звоню в обком… Отъезд послезавтра!

Он выскочил из-за стола и, забыв о своей солидности и не дав актерам опомниться, стремглав бросился к двери. Петр Петрович простер к нему руки:

— Позвольте! Голубчик! Одну минуту!..

Но его и след простыл.

Потрясенный Петр Петрович, выбравшись на улицу, долго не мог прийти в себя. Он уставился непонимающим взглядом на своего друга, теребя его за пуговицу пальто.

— Выходит, едем?

— Едем! — бесстрастно подтвердил Иван Степанович,

— Но я не понимаю, как же так, сразу… не подумав…

Петр Петрович вдруг почувствовал: случилась что-то невероятное, меняющее жизнь. Значит, послезавтра его не будет в этом городе, где он прожил всю жизнь. Не будет в театре, куда привык приходить каждый день, даже если не был занят в спектакле. Не будет в квартире… После спектакля они любили иной раз посидеть с Иваном Степановичем за самоваром, обсуждая театральные новости, политические события и сводки военных действий. Всего этого не будет. Не будет покоя, тишины, теплых туфель, обшитых внутри мехом, не будет мягкой постели, нагретой двумя бутылками с горячей водой. Заботливая сестра Агния Петровна, боготворившая брата, не забывала подсовывать их ему под одеяло, чтобы он, на беду, не простудился.

Утром Петра Петровича разбудил телефонный звонок. Агнии Петровны дома не было; она рано уходила в очередь за продуктами. Петр Петрович, накинув халат, сам подошел к телефону. Услышал в трубке стремительный голос Вострякова.

— Извините, что так рано. Не хотел беспокоить ночью, — бурно неслось из трубки. — Все документы подписаны. Деньги по командировке можете получить в любое время. Кассир предупрежден.

Выпалив все это, Востряков еще раз извинился за ранний звонок, обещал поддерживать круглосуточную связь с отъезжавшими артистами и повесил трубку, оставив Петра Петровича в состоянии некоторого остолбенения.

Очевидно, Востряков таким же образом разбудил и Ивана Степановича, и Катеньку Корсунскую. Они вскоре появились в квартире Петра Петровича.

Первым пришел Иван Степанович.

— Мне только что звонил Востряков. Документы готовы и посланы нам, — лаконично сообщил он.

— Ах, он вам уже звонил, мне, представьте, тоже. Удивительный молодой человек, он так близко принял к сердцу нашу поездку. Вы полагаете, теперь неудобно отказываться?

— Полагаю, что да. А впрочем, как вам угодно…

— А вы?

— Я готов поехать.

— Позвольте! Но ведь это значит завтра… А у нас ничего не собрано. Что мы будем делать? Что мы будем делать? И Агнии Петровны нет. Ушла в магазин… С чего начать… С чего начать…

Толстяк бегал по комнате, хватая вещи, как будто хотел таким образом включиться в стремительный ход событий.

Еще больше сумятицы внесло появление Катеньки Корсунской и ее тетушки, точнее, сумятицу увеличила Катенькина тетушка, весьма общительная особа, обладавшая невероятным темпераментом.

Скромность Катеньки можно отметить с первых же минут ее появления. Поздоровавшись с артистами, она спокойно отошла к стене и стала рассматривать фотографии Петра Петровича в его многочисленных ролях, как будто все происходящее ее не касалось.

Мария же Феоктистовна (так звали тетушку), стремительно влетев, точнее сказать, впорхнув в квартиру Петра Петровича, расцеловалась с обоими актерами и сразу же заговорила, затараторила, перескакивая с предмета на предмет и не давая никому вставить слово:

— Все так неожиданно! Я говорю Катеньке: какое-то недоразумение! Состав бригады? Такие-то. Не верю. Меня убеждают. Не верю, не верю. Вдруг сегодняшний звонок этого очаровательного Вострякова… Он, не правда ли, очарователен?.. О боже, Катенька на фронте!.. Не могу себе представить. Все время в окружении мужчин. Разве трудно вскружить ей голову? Петр Петрович, Иван Степанович, только под ваше покровительство! — бросалась она от одного актера к другому. — Иначе не пущу! Нет! Нет! Единственное мое сокровище… Но как же в дорогу?.. Катенька так беспомощна… Я надеюсь только на вас, только на вас! Почему не взяли меня? Со мной бы не пропали. Я умею требовать условия. Нельзя ли похлопотать? Катенька, об одном прошу — не влюбляйся! Без моего совета ничего не предпринимай! Я тебе вместо матери. Иван Степанович, Петр Петрович, держите ее в руках, не позволяйте, ах, не позволяйте ей своевольничать!

В защиту девушки пришлось вступиться Петру Петровичу.

— Голубушка Мария Феоктистовна, — просительно воззвал он, прижимая руки к груди. — Напрасно вы так говорите. И я, и Иван Степанович знаем Катеньку. Если бы у меня была когда-нибудь дочь, я хотел бы, чтобы она была похожа на Катеньку.

— Вам, мужчинам, никогда не разобраться в тайниках женской души. Никогда! Никогда! — протестующе замахала руками Мария Феоктистовна, как бы отстраняя мужчин от решения женских дел. — О боже, завтра вы уже едете. А у Катеньки чулки не заштопаны…

Суматоха сборов продолжалась два дня и две ночи. Артисты смогли, и то с трудом, выехать только на третий день, приводя в отчаяние своими отсрочками Вострякова. Бедный малый совсем сбился с ног, «оформляя, утрясая и организуя». Оказалось, что надо взять с собой и то, и это, и пятое, и десятое. Горсовет выделил для бригады старую эмку. Ее заполнили вещами. Тут были и чемоданы с костюмами, и несессеры, и двустволка Ивана Степановича. Но за дело взялась Катенька Корсунская — она по-хозяйски отобрала самое необходимое, а остальное пришлось оставить.

Однако поездка чуть не сорвалась: не находилось подходящего шофера. Большинство шоферов ушли на фронт, оставшиеся в тылу были на счету. Выручила неистощимая энергия Вострякова. Он разыскал какого-то малого, у которого оказались права шофера. Этот малый был забронирован от мобилизации как незаменимый хозяйственник. Забегая вперед, скажем, что только через горсовет добились откомандирования его в распоряжение отдела искусств. Малый был высокого роста, довольно нескладный, с развязными манерами видавшего виды человека. Глаза навыкате, лихой рыжий чуб выбивался из-под шапки, на руке кольцо с камнем бутылочного цвета. По его словам, он исколесил весь Карельский перешеек во время войны с финнами. Правда, в то время, по некоторым непроверенным сведениям, он работал кладовщиком в Ленинградском военторге, но не будем высказывать скороспелых суждений. Подождем фактов. Мало ли что можно наговорить на ближнего! Будем брать пример с Петра Петровича: в людях он всегда видит их лучшие, а не худшие стороны. Шофер сразу же покорил его сердце своей военной опытностью.

— Взять, например, мины… Чепуха! — бесшабашно сдвигая шапку на затылок, делился он своими познаниями. — Конечно, другим они, может, покажутся в новинку, а я навидался этого добра. Приходилось даже проезжать по ним.

— Что вы говорите! И не страшно?

— Привычка! — пожал плечами шофер.

— Какой ужас! — прошептал Петр Петрович, на лице его отразилось самое искреннее сочувствие. — Сколько вам пришлось пережить!

— Это что. Бывали положеньица и похуже! — пренебрежительно махнул рукой шофер.

— Неужели бывали?

— Бывали. Выкручивались!

Проникнувшись к нему полнейшим уважением, Петр Петрович проговорил со смущенной улыбкой: