Читаем Партизанскими тропами онлайн бесплатно

Сперанский Михаил Федорович

Партизанскими тропами

Об авторе: Сперанский Михаил Федорович. 1916 года рождения. Лейтенант Красной Армии. В начале войны попал в окружение. Вместе с товарищами создал партизанский отряд, был его командиром, потом комиссаром партизанской бригады. Награжден орденами и медалями. Михаил Федорович скоропостижно скончался, когда его книга находилась в производстве...

Содержание

Испытание верности

Мы не одиноки

Начало

И снова в бой

Ни минуты покоя

Вести с Большой земли

Блокада

Партизаны в наступлении

За Днепр

Испытание верности

Дождь лил пятые сутки. Студеный, совсем не августовский ветер насквозь пронизывал промокшую одежду. Нас пятеро. Я, политрук, и четыре сержанта. Все мы вышли из окружения. Ни плащей, ни накидок. И потому замерзли до немоты. Но все же шли и шли, упрямо пробираясь по густому болотистому лесу. Никто уже не знал, где какая сторона света. В те дни, когда светило солнце, мы были уверены, что движемся на восток, к линии фронта. А теперь вот поди разберись... Не стало и другого, самого верного ориентира - стрельбы с передовой. Канонада мало-помалу затихла, не слышно было даже дальнобоек.

Ночь наступила еще более безнадежная, чем день, - ни сарайчика, ни стожка, где можно было бы укрыться и обогреться. Пробираться по лесу во тьме становилось все трудней. Особенно доставалось шедшему всегда впереди Ивану Сычеву, прозванному Скороходом. Роста он среднего, чуть повыше меня. И такой же суховатый, но крепкий, жилистый, в ходьбе неустанный, словно заведенный. А главное, он в лесу чувствовал себя как дома, ходил быстро и смело. Вот и сейчас, другой останавливался бы, осматривался. А он пробирается напролом через чащобу, руками раздвигает ветви и заботливо предупреждает нас всякий раз, когда встречается какая-нибудь неожиданность. Но вот он остановился и радостно воскликнул:

- Огонек!

Так на корабле, затерявшемся в безбрежном океане, раздается долгожданное: "Земля!"

Все остановились.

- Показалось... - пробурчал самый осторожный Евсеев.

- Нет, светится! - возразил Астафьев.

- Если даже просто костер, идемте узнаем, кто такие. Может, хоть обогреемся, - сказал я, уловив тускло пробивающийся в темноте желтоватый свет.

- Товарищ командир, я разведаю, - попросился Лев Астафьев, который, как и Сычев, старался все узнавать первым.

- Иди, да осторожней, - отпустил я его.

Командиром этой группы я, по сути, не был. Собрались четверо младших командиров из разных воинских частей, попавших в начале войны в окружение, и уговорились вместе пробираться к своим, к линии фронта. Ну а поскольку я был политруком роты, то есть старшим по званию, ко мне и стали обращаться как к командиру.

Астафьев вернулся очень скоро.

- Ну и живут люди! Все у них на виду. Ни занавески, ни ставен, - еще издали услышали мы его голос. - По-моему, уже поужинали и собираются спать.

- Да ты толком скажи, что это: хутор, село... - потребовал Баранов, который всегда докладывал точно и четко.

- Село, конечно! А свет только в самом крайнем доме. Постучимся, покажемся в окно, увидят, какие мы, небось не прогонят.

Но пока мы пробирались по чащобе, заветный огонек в окошке погас. Видимо, хозяева легли спать. Мы подошли к старой, покосившейся хате. Но долго пришлось нам потихоньку стучать то в дверь, то в окно, пока наконец в сенях не звякнула щеколда и послышалось испуганное:

- Кто такие?

Мы вполголоса, чтобы не услышали соседи, объяснились как могли.

Дверь со скрипом открылась, хозяин чиркнул спичкой и при слабом свете сразу понял, кто мы такие. Спичка погасла, и в кромешной тьме мы вошли за хозяином в хату. Он тут же приказал:

- Марфа, завесь окна, да поплотней.

И только когда хозяйка выполнила это приказание, зажег лампу.

- Не буду сильно фитиль выкручивать, керосин на исходе, где его теперь возьмешь... - с горечью заметил хозяин, черными заскорузлыми пальцами убавляя огонь пятилинейной лампы так, чтобы она светила не ярче лампадки..

- Ах, зозюлечки вы мои! - пожалела нас дородная улыбчивая хозяйка. - Да ниточки ж сухой на вас нету! Зараз печку затоплю, обсушитесь. Да вы, наверно, голодные. Юхим, чего ж ты стоишь, неси что там у тебя осталось.

Хозяин вышел и, судя по топоту ног, направился за дом. Видя, что мы настороженно прислушиваемся к шагам хозяина, Марфа успокоила нас, пояснила, куда ушел он.

- За сараем пришлось выкопать ямку и всю еду там прятать, да и одежонку что поновей, - говорила она, нарезая свежевыпеченный еще теплый черный хлеб. - Тащут немцы-ироды все - и сало, и масло, и яйка. А курочка на глаза попадется, сразу пристрелят. Вот и приходится то в ямках, то в бурьяне ховать все, что ни на есть.

Юхим вернулся с большим куском сала и кринкой молока. Сам щедро нарезал сало и, оставив нож на столе, предложил дальше резать по мере надобности.

Огромный черный каравай с хрустящей корочкой быстро уменьшался, да и сало таяло, как на сковородке. А хозяин все расспрашивал нас про фронт, как будто мы могли знать больше, чем он сам. И когда убедился, что ничего нового от нас не услышит, поскреб в затылке и высказал, наверное, самое заветное:

- Может, сразу растерялись наши от неожиданности, а уперлись бы да дружно бросились на врага, то и не пришлось бы вот так, в одиночку, по лесам пробираться?

- Упирались, батя. Еще как упирались! - горячо и напористо возразил Астафьев.

Задетый за живое упреком Юхима, Астафьев рассказывал о первых боях. Он не оправдывался перед этими добрыми людьми, а просто вспоминал и как бы сам себя проверял, так ли вел себя в трудные минуты.

Служил он неподалеку от границы связистом. Его радиостанцию разбомбило, а его самого взрывной волной отбросило в канаву. Когда очнулся, никого своих уже не было, мимо проходила наша артиллерия на конной тяге. Пришлось из радиста превратиться в артиллериста. Целую неделю пробирались по болотам, хотели вырваться из окружения. Но наткнулись на фашистскую автоколонну. Дали по вражине из трех сорокапяток. Уцелел только генеральский "опель", потому что шел позади колонны...

- На середине села, на углу школы, новая власть громкоговоритель приладила, - не унимался старик. - День и ночь хвалятся, как они чай пьют в Москве. А мы же не знаем, где у них кончается брехня.

- Нет, дорогой, до Москвы у них руки коротки! - убежденно сказал Лева. - Пять дней назад мы на одном хуторе слышали голос Москвы. Наши силы собираются в кулак, и скоро фашисты получат свое. Ведь в самом начале почему они прорвались? Просторы у нас огромные. А враг неожиданно навалился железной громадой на наши приграничные части. Подмял и углубился. Но дальше-то уже не катит таким маршем. Скоро наши упрутся, как вы говорите, и дело пойдет по-другому...

- Да я-то что, я не сумлеваюсь. А только у людей руки опускаются. Даже готовый урожай не хотят убирать. Для кого?

- Для себя! - не задумываясь, ответил я. - Надо молотить и прятать зерно, как это сало.

В большой русской печи с веселым треском горели дрова. Хотелось, конечно, обсушиться, обогреться. Но я спросил, кто в селе теперь хозяйничает.

- Да два мироеда, - ответил Юхим. - Один бывший кулак, а другой вор, освобожденный немцами из барановичской тюрьмы, дерутся за место старосты в селе.

- Вот их вам и надо бояться прежде всего. Узнает кто из них, что вы дали нам приют, и донесет завтра же, чтобы выслужиться. Так что мы лучше пойдем. Спасибо вам, что накормили и обогрели.

- Ах, зозюлечки мои, и куда ж вы в такую мокроту! - чуть не со слезами взмолилась хозяйка. - Да в такую погоду добрый хозяин собаку из дому не выпустит!..

Хозяйка вдруг остановила Евсеева, который вперевалку, медвежьей походкой шел к двери.

- Куда ж вы пойдете в такой рваной гимнастерке? Коли сушиться некогда, то я вам дам Юхимову рубаху.

Грузный, на голову выше всех нас ростом, сержант Евсеев остановился перед женщиной и, виновато улыбаясь своей добродушной улыбкой, сказал тихо:

- Рубашку нельзя мне надевать, я военный, пойду в гимнастерке уж какая есть.

- Да что ж то за гимнастерка! Все плечо голое! На сучок чи на чо напоролись?

- На штык фашистский, - коротко ответил Петр.

Хозяйка только руками всплеснула и потребовала еще задержаться, пока заштопает гимнастерку.

- О-о, нас если начать штопать, то хватит на целые сутки, - воскликнул я, однако посоветовал Петру снять гимнастерку и отдать в ремонт. А Баранова послал постоять за дверью на всякий случай.

Хозяйка скомандовала Евсееву:

- Раздевайтесь!

Тот неловко протянул свои огромные плотничьи руки:

- Дайте мне что-нибудь прикрыть спину на то время.

- Да что она у вас, такая мерзлячая? - удивилась хозяйка.

- Не то... - уклончиво ответил Петр и, сняв гимнастерку, под которой больше ничего не было, подал ее хозяйке.

- Бож-же мой! Что это у тебя? - испуганно вскрикнул хозяин, когда увидел спину сержанта.

- Это гитлеровцы правду выколачивали из меня шомполами, - криво ухмыляясь, ответил Петр.

- Да вы смотрите, люди добрые, живого места нету на этой спине! продолжал возмущаться Юхим. - Рубец на рубце.

Мы-то знали, какая у Петра спина...

Попал Евсеев в нашу группу так. Несколько дней мотались мы по лесу в надежде найти своих. Однажды Лева Астафьев, возвратившись из деревни, в которую ходил, чтобы расспросить дорогу, доложил, что немцы в этом районе прочесывают леса, ловят оказавшихся в окружении бойцов и отправляют в лагеря военнопленных. Вскоре мы услышали стрельбу в разных местах и направились в глубь леса, чтобы выйти из опасной зоны. Вдруг на небольшой полянке в кустах увидели человека. Он сидел полусогнувшись, глубоко задумавшись, на плечах его была рваная, окровавленная гимнастерка, на голове выцветшая фуражка, на ногах кирзовые сапоги. Я подал знак окружить незнакомца.

- Кто такой? - спросил я строго.

- Не стреляйте, братцы, я свой. Убежал от немцев.

Я внимательно посмотрел на него. Мне показалось, что этот человек пережил что-то страшное, и стало даже неловко перед ним. Мы опустили винтовки.

Он рассказал, что родом из Оренбургской области, до войны работал плотником. С начала войны служил артиллеристом, был заряжающим. Их конный артдивизион отступал с боями. А в последнем бою артдивизион был разбит, Петра ранило, он попал в плен. Фашисты били шомполами, потом повели всех пленных в лесок на расстрел. Когда начали расстреливать, Петр рванулся в сторону и побежал по лесу. Немцы подняли стрельбу, но он то изворачивался между деревьями, то бросался в сторону, то падал и снова бежал, и ни одна пуля в него не попала.

Стали советоваться, как быть. Ленька Баранов, как всегда, горячился, кричал:

- Кто его знает, зачем он здесь, может, послали в разведку.

Астафьев и Сычев, более рассудительные, высказались за то, чтоб поверить человеку.

Выслушав товарищей, я сказал:

- Давайте поверим Евсееву, пусть он побудет с нами. Время покажет, кто он такой...

А вечером Петр тайно от всех показал мне свою спину. Я глянул и не меньше, чем теперь Юхим, испугался. Сплошные черные полосы с красными и синими волдырями пересекали всю его спину. Прежде всего я указал на этот наглядный документ Баранову, который не доверял новичку. И Ленька тут же побежал в село, чтобы достать лекарство. Вернулся на рассвете с подвязанной рукой и мазью. Его обстреляли немцы, когда он, не зная, что творится в селе, сунулся в первый попавшийся дом. Сам Леонид и лечил Петра, к которому привязался больше всех.

Через несколько дней, когда спина еще кровоточила, Евсеев добыл себе немецкий "шмайсер". Тут уж мы окончательно поняли, на что способен этот человек.

...Заштопав гимнастерку, хозяйка достала из сундука белую нижнюю сорочку мужа и дала ее Петру.

- На такую спину надо чистое надевать, - наставительно сказала она, видимо боясь, что Петр откажется от такого дорогого в то время подарка, помыться б вам в баньке, да что ж поделаешь, раз такое время...

На прощанье хозяева отдали нам последнюю буханку хлеба и хороший шмат сала.

Остановившись за сараем и в темноте крепко пожимая мне руку, Юхим сказал:

- Вам лучше перебраться через Березину. Там леса поглуше. Только подальше от Кличева держитесь - немцев в нем много, да и полиция появилась.

- Спасибо, дорогой товарищ! - ответил я, стараясь увидеть в темноте его глаза. Но и не видя их выражения, верил, что они полны искреннего участия.

Уходили мы от добрых стариков, словно родной дом покидали.

Неподалеку от села мы увидели стожки сена. В одном из них решили заночевать. Каждый выскреб из стожка по охапке сена, сделал себе нору и забрался, спрятался в душистое тепло от дождя и холода. Все, по-моему, сразу же уснули, а мне что-то не спалось. Мучили досада, недовольство всем, что я сделал и делаю сейчас. Стыдно было перед этими добрыми людьми, поделившимися с нами последним.

В памяти всплыло пережитое в первые дни войны. Служил я на границе, севернее Бреста, поэтому наша часть в первый же день войны вступила в схватку с фашистами. Комиссар наш погиб под бомбежкой. Несколько дней мы сражались в своем городке. А потом с кровопролитными боями стали отходить в глубь страны. В сотне километров от границы в небольшом лесу фашисты окружили нас. Двое суток пытались мы вырваться из кольца, не получилось. Группа средних и высших командиров организовалась в ударный батальон. И вот этот батальон из полковников, майоров, капитанов бросился на прорыв. А за ними и мы, рядовые бойцы и младший комсостав.

...Задремал я только под утро. Когда проснулся, одежда на мне высохла. Но только вылез я из стожка, как передернуло от сырости и холода. Дождик все еще моросил. Хотелось снова зарыться в душистое сено и отлеживаться. Но мы только теперь поняли, в какой опасной близости к селу так беспечно заночевали. Надо было уходить, пока не поздно.

Едва мы отошли от нашего ночлега, в кустарнике заметили женщину. Увидев, что мы идем по открытому лугу, она замахала руками и закричала:

- Тикайте скорей в лес, фашисты в селе!

Мы остановились, чтобы сообразить, куда же направиться. Как вдруг над нашими головами засвистели пули, донеслись звуки автоматных и винтовочных выстрелов.

Пригнувшись, мы побежали в ольховый кустарник, переходивший в смешанный лес. В лесу остановились, прислушались, нет ли погони.

Стрелять немцы перестали. Но до нашего слуха доносились какие-то их выкрики и гул автомобиля, то усиливавшийся, то утихавший.

"Что они там делают? - хотелось нам знать. - Не разнюхали ль о нашем ночном визите?"

Но вот раздался выстрел и вслед за тем душераздирающий женский вопль. Астафьев нахмурился, крепко сжал винтовку в руках. А в селе уже заголосили несколько женщин, кричали дети, старики.

- Что они там творят, супостаты? - злобно процедил сквозь зубы Баранов.

- Я разведаю! - рванулся Лев.

- Пройдем вдоль опушки к речке, оттуда все увидим, - сказал я, тоже сгорая от нетерпения узнать, что творят фашисты.

К речке пробирались быстрыми перебежками. Увидели дым над селом и поняли, что это горит "наш" дом.

- Ах, зозюлечка! - имея в виду нашу гостеприимную хозяйку, горестно воскликнул обычно молчавший Петр Евсеев. - Что же с тобою и твоим Юхимом теперь будет?