Читаем МЕМУРЫ НА РУИНАХ (Жизнь актрисы в письмах и дневниках) онлайн бесплатно

Это повествование – попытка проанализировать итоги одной жизни, не слишком короткой. Такую книгу, книгу собственной жизни может написать каждый, как известно, если он проживает эту жизнь осмысленно.

Автор – актриса, она до сих пор не знает, кому это будет интересно читать.

Молодые актёры, возможно, найдут что-то для себя, те, кто интересуется жизнью знаменитостей, – узнают ещё что-то из жизни кумиров, правда без скандальных подробностей, поскольку в повествовании нет ни капли вымысла, а только правда, хоть и субъективная. Женщины, до сих пор не понявшие законов извечной войны двух полов, найдут подругу.

Гипотетический читатель волен пропускать не интересующие его главы, автор постарается ясно разделить темы. Хотя в жизни это невозможно: в ней переплетается всё так тесно, так одно оказывается связанным с чем-то уму невообразимыми нитями, дающими совершенно непредсказуемый результат!

Жизнь! Непревзойдённый драматург, как понять твой замысел, если он есть, (но, правда же, цепь случайностей не могла бы создать столь совершенные узоры!)

Один твой закон уже понятен, слишком поздно: «Бойся своих желаний!»

Или ты, возможный читатель, веришь в то, что только ясно осознанная цель, на которую тратятся все силы, приводит к желаемому удовлетворению прожитой жизнью? Посмотрим, подумаем…

Самое трудное – осознать… Когда уже, может быть, очевидно… кому-то… А ты все еще ходишь по кругу, гордясь пройденными километрами… А тебя, как котенка тычут мордой в те же, с той же периодичностью повторяющиеся грехи…Ну? Понял? Нет, не понимаю, за что, за что, Господи? Услышать Глас… Узнать в лицо Провидение… Какой соблазн придать особенно значение собственной жизни, которая не безразлична кому-то там, наверху. Всемогущему, Невидимому Другу! Как хочется верить в то, что не бывает случайностей! В то, что существует предназначенность и определенность, которую мы, по штрихам и очертаниям не распознаем, вглядываемся и не видим даже тогда, когда она очевидна. Но, те, кто считает, что всё уже расписано там, наверху, а человеку только остаётся немножко шевелиться в заранее проторенной колее, (шаг влево – шаг вправо!), по сути, перекладывают ответственность с себя на Высшие силы. То же и с православными, которые самозабвенно повторяют: «Уповай на Господа! На всё воля его! Помни, от меня всё это было!» Дурной человек заболел – Бог наказал! Святой заболел – это испытание ему, чтобы через мучения обрести святость! Младенец погиб по недосмотру родителей – Бог ангела забрал, чтобы молился о нас! На всё есть утешительные ответы! А тебе только и остаётся покаяться и не грешить. Хотя с грехом тоже непонятка какая-то… Почему женщина должна расплачиваться за первородный грех Евы… которой, на самом деле-то и не было… А Динозавры были. А о них в Священном писании – ничего! Ну, не стоит вспоминать «слезу ребёнка», а то автор может попытаться ещё раз написать «Братьев Карамазовых, как однажды, написав пьесу про Фитцджеральда, позже выяснила, что написала пьесу Теннеси Уильямса.

Нет, рациональному духу Октябрёнка, Пионерки и Комсомолки оказалась, близка только Индуистская идея о реинкарнации, правда несколько видоизменённая современными трактовками: человек сам отвечает за собственную жизнь, от того, как он прожил её, зависит его собственное лицо «Там», лицо, которого он в следующий жизни не узнает, но, не усвоив урока будет как двоечник ходить по кругу, пока до него не дойдёт! И только это предположение о прохождении нескольких жизней может объяснить то, что одним – всё, а другим – ничего. Вот мы тут носимся со своими переживаниями, придаём собственному существованию вселенское значение (в самом деле, как только нас не станет, вселенная перестанет существовать для нас), а какой-то нищий бенгалец растит для нас рис, а какой-то юноша идёт за нас под пули, а какая-то от рождения убогая страдает всю жизнь, не рассчитывая на простое женское счастье, а кто-то мучается тем, что яхта на три метра меньше, чем у конкурента. Нет, только мысль о том, что вот этот вот проживает свою первую жизнь, или застрял на третьей, примиряет с человеческой низостью, глупостью, жадностью. В самом деле, что сердиться, пожалеть надо бедолагу. Вдруг когда-нибудь дорастёт.

Сказанное общеизвестно, но автор пытается чётко обозначить собственную веру, не претендуя на высокий духовный уровень.

– Я, Маруся, обвиняю себя в том, что бездарно распорядилась подаренной мне жизнью, достойным именем, заработанным предками в тяжёлой борьбе и самопожертвовании, верой учителей и потраченными ими на мою персону усилиями…

ДОКТОР:– Вы будете себя судить?

– Да, чтобы удержаться от соблазна свалить вину на кого-либо!

– Это инфантильно! И какую же роль вы отводите мне: Прокурора, Адвоката?

– Нет, у вас будет ваша собственная роль, вы – доктор!

– А кто свидетели?

– К сожалению, многих из них уже нет на свете, поэтому я дам им возможность заговорить, я сохранила письма!

– Ну что ж! Попробуем.

– Зло страшное, непоправимое – существование таких людей, как я. У меня больная душа, и я жгу себя с обоих концов, чтобы не чувствовать боли.

– Это не ваши слова.

– Да, это написала Вера Комиссаржевская.

– Насколько я помню, у неё было психическое расстройство.

– Может, и у меня тоже… Но я хотела бы ТАК «расстроиться»…

– Вы мечтали о славе Комиссаржевской?

– Нет, конечно, может быть… Но ведь я узнала про неё уже юной, уже повзрослевшей заболела идеей посвятить всю себя одному только театру. А всё началось в бессознательном возрасте, – это я про «жечь себя», – уничтожать себя, не дорожить собственной жизнью, не цепляться за неё…

Вспомнить… Головокружительная спираль несёт тебя к самому первому проблеску сознания, как на американской горке перехватывает дыхание, вниз тянет что-то отяжелевшее в животе, и, кажется, сейчас дойдёшь до основы, до самого зарождения своей души. Сердце сжимается от этих первых картин и запахов, где перепутались явь и сны.

Почему тебя нет в моих воспоминаниях? Есть городок с одноэтажными домами, чудно пропахший дымом из печных труб, чёрный пёс с капелькой крови на ухе, горка в детском саду, под которой валялся разбитый унитаз, большие цветные кубики сколоченные из фанеры, из которых можно было строить домики, бесконечная ночь, на улицах – моряки, моряки, моряки, такие красивые в своих кителях с золотыми пуговицами, и сопки, пахнущие голубикой и багульником, но тебя – нет. Утром, проснувшись, я перелезала через сетку своей кроватки к папе. В уголках его глаз ещё были засонки, вдвоём мы наслаждались ленивым утром, и я вдыхала и вдыхала его запах, запах покоя и защищённости, который потом всю жизнь искала в мужчинах.

– Да, ты была «Читой» этого Тарзана, – так ты писала на обороте многочисленных сделанных им фотографий, где я – ещё существо без Сознания, – Приходя из плаванья, он только с тобой и возился.

Как потешно ты кричала: – Уки почь от Негипта!

– Ты ревновала?

– Вот ещё! Правда, иногда мне казалось, что для него я только – способ продолжить род, о котором он так пёкся. Правда, ждал он мальчика…

– А ты?

– А ещё хотела пожить для себя… Что я видела? Войну, латвийскую провинцию? Этот проклятый военный городок? Мужчины – в море, а ты сходи тут с ума от тоски… А где-то родной Ленинград, клубы, танцы…

– Когда меня спрашивали: «Как тебя зовут?», я отвечала: «Саша – сынок». Я сама не могла это придумать, кто-то уже внушил мне, как я всех разочаровала, родившись девочкой. И я с радостью поддержала эту игру: никаких кукол! Только мишки и собаки!

– Да, ты не была той девочкой, о которой может мечтать мать: ласковым котёнком. Ты играла с мальчишками, как настоящий пацан: я пришла за тобой в детсад, а ты в луже лежишь, между прочим, в одежде, которую я должна была стирать, не имея «горячего водоснабжения: – Тише, мама, мы в войну играем! Ну, вроде как, – чего припёрлась?

– Может, это, всё-таки, потому, что я не слишком занимала твоё внимание. Разве ребёнок сам может отторгнуть мать?

– Всё выдумываешь! Я только тобой и занималась! Я была к тебе привязана с самого твоего рождения, ни на кого же не оставишь!

– Привязана – то самое слово, как раб к своему столбу.

– Что ты про это знаешь! Вы, с вашими мультиварками, что вы вообще знаете про нас? Тогда большим счастьем было выйти замуж за офицера, да ещё такого красавца, по большой любви. Но привёз он меня с тобой недельной не на северный берег Чёрного моря, а на южный – Баренцева, в деревянный барак. Утром рано растопить печку, нагреть бак с водой, иначе тебя не распеленать, а ты, мокрая, орёшь. Пеленки разверну – а от них пар, и разит мочой, а то и чем похуже. А у меня мастит, а ты как вопьёшься беззубой пастью, я в крик, и ты орёшь. Кормить грудью не смогла, что делать? Где достать детское питание? А у тебя – рахит, какие витамины за полярным кругом? В магазинах пирамиды из банок с крабами и ананасами – и больше ничего! Ты всю жизнь должна меня благодарить за то, что ноги у тебя прямые: настояла, вывезли тебя в отпуск в Геленджик. И одна я, совсем одна, мама в Ленинграде, а мне только 23 года, ещё ничего не умела. А Лёня придёт из похода, купит кило шоколадных конфет, посадит тебя на стол и конфеты высыплет тебе на голову, сидишь на горшке, жрёшь шоколад, вся перемажешься, он только хохочет… – Да! Теперь я могу сказать: я была не готова! Не готова!

– Отец потом признался, что от первого ребёнка ты избавилась. У нас бы мог быть… или могла…

– Кто бы говорил! У тебя их могло быть сколько? Семь? И где они?

– Знаешь, теперь мне кажется, что честнее не родить, чем сделать кого-то заложником своих неразрешимых проблем.

– Умничаешь, как всегда? По-простому нельзя? Ты просто – эгоистка, зацикленная на своём пупе. Ты так и не решилась посвятить свою жизнь кому-то другому…

– Не решилась… Посвятить жизнь… Я потом видела их, этих несчастных, некрасивых, почти нищих, из последних сил тянущих бремя ответственности за потомство, которое будет таким же несчастным, почти нищим, без надежды на любовь и семью… Может быть, в другом обществе, в другое время все имели бы шанс «по способностям», но у нас всё было очень определено наличием жилплощади и денег на содержание ребёнка, иначе – да, идти работать в детский сад и уничтожить всё, заложенное отцом?

– На мой взгляд, лучше бы ты так и сделала. Но, чего уж теперь…Я сделала для тебя всё, что могла… А ты… Вот опять – этот высокомерный взгляд, вот так, как у отца, вниз поехала губа: – Ну что вы хотите? Это же Лариса Леонидовна! Какое презрение! За что? За то, что я не так образована?. Да, мне было двенадцать, когда началась блокада, к счастью, вовремя эвакуировали, а какое там ученье, в детском доме, да ещё и двухлетняя Музка на руках…

– Муза… – Пьяная, наверное, была, но сказала, что ты измывалась над ней, как самая настоящая садистка…

– Ладно, я – дура необразованная, а теперь ещё и садистка…

– Стою в кроватке и ору. Заходит соседка, пытается успокоить, я показываю на голую попу и кричу: – кооовь! Кооовь! Это ты меня отлупила и ушла.

– Ты не можешь это помнить! Ты и слова-то такого ещё не знала!

– Потом уже соседка Ганна рассказала. Зачем ей выдумывать? А слово, видимо, знала, не в первый раз, значит.

– Нехорошо, несправедливо. Я ведь и песни тебе пела, и книжки читала.

– Пела ты, действительно, замечательно, я помню эти песни, а книжки я читала сама, как только научили.

– Я же и научила, ну, шлёпала иногда, когда нервы не выдерживали, да кто ж этого не делал? Ты сама не больно ласкова со мной была – папина дочка, вся в него. Одевала я тебя, как картинку, сама шить научилась. Купили новое пальто, отпустила тебя в детский сад – он через дорогу, совсем близко…

– Я помню! Вместо тротуаров – деревянные настилы, а между ними колея от грузовиков – глубокая, жидкая грязь. Мне почему-то очень интересно было идти задом наперёд. Настил на перекрёстке кончился и навзничь, спиной я в эту грязь и рухнула, пришла в детсад зарёванная.

– Та ещё была малышка! А болезни? То свинка, то ветрянка, то скарлатина!

– Да, тебе я обязана своим здоровьем. Но кроме того… Разве ты воспитывала меня, как девочку? Разве ты вообще воспитывала меня?

– Мы жили, как все. Никто про это не думал. После войны, какое счастье было – сыты, здоровы, уже хорошо!

– Нет-нет, не сваливай на всех. Было что-то ещё. Я боялась тебя. Ты выпускала меня на улицу и говорила: – Не смей ни к кому заходить в гости! Ты же знаешь, я вижу сквозь стены!

– А как ещё уберечь девочку в маленьком военном городке?

– У тебя на всё есть ответ! Но ведь все девочки этого городка не стали стервами! Значит, было ещё что-то? Почему я была так одинока? Почему, когда мне было страшно, я не могла уткнуться в единственно безопасное для ребёнка место: материнские тёплые колени?

– Может быть, я сама не знала, что это такое… Да и не до тебя было. Лёня хотел бросить меня. Я умоляла его… Он остался ради тебя. Но я никогда ничего тебе про это не скажу, это – наше личное… Но с тобой всё с самого начала было не просто. Не могу объяснить… Как будто не мой ребёнок, ничего общего, родного… только обязанность…

– Наверное, есть женщины, которым нельзя рожать девочек, они не способны их любить. Ещё в утробе я мешала тебе.