Читаем Что случилось с Марго онлайн бесплатно

Люди постоянно спрашивают меня, что случилось с моей сестрой. Я рад сообщить, что Марго всё ещё полна сил, и что наши жизни всё такие же запутанные, как и в тихие дни на Корфу. Она помогала растить моих животных, я помогал воспитывать её детей. Она часто сваливается на меня как снег на голову в моём зоопарке на Джерси и даже в Провансе, я часто вторгаюсь на её территорию в Борнмуте. Мы вместе много отдыхали, колеся по просёлочным улочкам Франции, спорили о выборе места для пикника или, когда по биологической нужде остановить машину, кормили голубей на площади Сан-Марко в Венеции и наблюдали за их розовыми сородичами в тропическом раю Маврикия. И, конечно же, снова разделяли впечатления от очаровательного Корфу, где мы искали и находили пустынные оливковые рощи и морские пещеры, в которых мы все были так счастливы.

С самого начала и также остро, как и братья Дарреллы, Марго продемонстрировала восприятие комической стороны жизни и способность замечать недостатки людей и селений. Как и мы, она иногда склонна к преувеличениям и полётам фантазии, но я думаю, что это не плохо, если случается рассказывать свои истории, чтобы развлечься. Я очень рад, что она запечатлела переживания в «51‑м доме» и знаю, что вам они тоже понравятся.

Джеральд Даррелл, Джерси, 27 ноября 1994 г.

Шёл 1947 год. Провинциальный Борнмут. Эта идея зародилась после телефонного звонка моей тёти Пэйшнс, закоренелой старой девы, которая позвонила в наш семейный дом в Борнмуте, чтобы объявить о своём предстоящем визите.

— Как твоя дорогая мамочка? Бедняжка — так хлопотно растить детей одной. (Мама осталась вдовой.) А тот умный мальчик, Лоренс, всё ещё занят, здоров и пишет? (Лоренс стремился стать литературным гением.) А как Лесли? Он уже устроился на другую работу? Потому что ему уже давно пора! (Лесли, занявшийся спекуляцией и бросивший все другие рискованные предприятия, был без работы несколько месяцев и не думал о каких-либо перспективах трудоустройства.) А дорогой брат Джеральд? Он всё ещё подвергает себя опасности тропических болезней? (Брат Джеральд, демонстрирующий явные склонности к природе с двух лет, был в настоящее время окружён животными в каком-то зоопарке и наблюдал один Бог знает за чем.) А ты, дорогая? Я верю, что ты времени зря не теряешь? (Я вернулась некоторое время назад домой, после приключения как в замужестве, так и в захватывающих путешествиях в дальние страны, а сейчас, не решив, что делать дальше, я была фактически в подвешенном состоянии.)

Довольная, что мы все по крайней мере были живы, тётя Пэйшнс затем прозондировала меня на вторую самую важную тему — деньги.

— А как финансы? — без сомнения она надеялась на чудо.

— Ну, у меня есть наследство, которое оставил мне отец… наверное,— добавила я неуверенно, не желая изображать слишком чёрную картину в случае, если я навлекла на себя её немилость, или слишком успешную — что, возможно бы, убило любые благородные стремления, которые у неё могли быть. Я представила, как её нежная улыбка становится кислой от неодобрения при любом упоминании о надвигающейся финансовой путанице.

— В последнее время, Марго, дорогая, я много думала о тебе и у меня появилась идея,— объявила она, исполнившись самомнения, затем зловеще сделала паузу, ожидая, что я открою рот от преждевременного счастья.— Марго, ты всё ещё слушаешь? — спросил голос, ощущая, как рассеивается моё внимание.

— Да, конечно,— ответила я быстро и села с неслышным вздохом смирения, зная что идеи тёти Пэйшнс требовали от собеседника устроиться как можно удобнее для того, чтобы насладиться долгой беседой.

— Тебе действительно нужно взять себя в руки, дорогая, и усердно работать для твоего будущего процветания, как это сделала я.— Это была лекция об упорной работе — о том, о чём я ничего не знала. В унынии я опрометчиво позволила моим мыслям витать в облаках. Меня вернул к реальности внезапные высокие ноты в настойчивом тоне: — Это единственное, что стоит делать — ты согласна?

— Да! — я с трудом выдохнула, взволнованная тем, что же подразумевала моя тётя.

— Ты, дорогая, откроешь пансионат. Не обычный, а более высокого качества, спокойный и безопасный! — голос стал твёрдым и восторженным.— Замужество же ни спокойное ни безопасное. (Тётя была закоренелой старой девой.) Это будет вроде якоря для тебя, когда тебя, как старую лодку, будет носить по волнам без руля.

Не обратив внимания на описательные способности, я успокоила себя в зеркале напротив. На её сравнения со старой лодкой я ещё не походила, но мысль о финансовой безопасности вдруг воодушевила меня невообразимо. Я кратко проанализировала ситуацию. Тётя Пэйшнс была права: собственность, пансион с питанием. Какая хорошая идея! Хотя у меня и не было опыта в таких делах…

— Пансион? Я никогда не думала об этом,— ответила я с растущим интересом.

— Не пансион, дорогая, а пансионат — пансион очень просто. Я только вчера говорила маме,— продолжала тётя Пэйшнс,— что Марго нужно что-то основательное за плечами: не очередное замужество, а деловая собственность, потому что с её темпераментом в замужестве нет стабильности.

Я заметила, что нежно улыбаюсь прямо тёте Пэйшнс через расстояние в Кенсингтоне в комнате цвета аквариумной зелени. Эта идея вдруг оказалась брошенным вызовом. Безопасность так переменчива. Кто я, чтобы недооценить любое предложение улучшить моё финансовое положение? Безоблачная жизнь хозяйки гостиницы проносилась перед глазами, как в пословице серая тучка с серебряной подкладкой, мечта была фактически в пределах досягаемости. Поэтому я благословляла мою тётю Пэйшнс в этот роковой день, немного неуверенно направляясь на кухню, потому что всё же было не миновать семейного совета.

Я огорошила новостью о моей намечающейся рискованной сделке маму и всех, кто был рядом в этот момент, пылко описывая финансовую прибыль и пожизненную безопасность в атмосфере тихой изысканности. Это будет не просто ночлежный дом, объясняла я шеренге с онемевшими лицами, а что-то на порядок выше — пансионат.

Они восприняли мои радужные заключения в затянувшейся тишине, затем поспешно удалились за запертые двери, чтобы обсудить то, что они называли «этим новым сумасшествием». Почему моя семья должна считать новую сделку чем-то ненормальным — горько спрашивала я себя. Что может быть плохого в том, чтобы стать спокойной владелицей гостиницы в уважаемом городке при моральной поддержке тёти Пэйшнс,— а, возможно, и финансовой, если у неё появятся благородные побуждения. И кто они такие, чтобы судить о такой важной деловой сделке, если среди них не было ни одного смыслящего в коммерции? Я проанализировала достоинства моей семьи со всей предвзятостью, приготовившись к репрессивной критике. Возьмём, к примеру, мою маму: крошечная и храбрая — да, упорная в материнской любви — да, но не знаток хозяек гостиниц и, конечно, не бизнес-леди. Да и как она могла ею быть, с её ограниченным опытом, полностью поглощённая семейными делами: животные, сад, осваивание изысканного искусства индийской кухни и пленительных страниц пророчеств? Как она сумела превратить роль респектабельной хозяйки гостиницы в драму в духе «Доктора Криппена»[1], полную невероятных опасностей? Её беспокойства до сих пор были лишь надвигающийся овердрафт и ужас от торговли белыми рабами. Она всё ещё предупреждала меня, свою единственную дочь, о шприцах для подкожных инъекций, которыми быстро снабжают в кинотеатрах темнокожие незнакомцы и, конечно, об опасности не поднимать сиденья общественных туалетов. Лоренс также не помогал в этой ситуации, поощряя страхи мамы с жестокой одарённостью к преувеличениям и убеждая её принять решительные меры.

Не помогал и Лесли — коротышка, самовольный захватчик дома, раблезианская фигура, расточающий краски на холсты или глубоко погружённый в лабиринты оружия, лодок, пива и женщин, также без копейки, вложивший всё своё наследство в рыбацкую лодку, которая утонула уже перед первым своим плаванием в Пул-Харборе. Он соглашался с каждым произнесённым Лоренсом словом, описывающим уже представленные ужасы с ещё более живописными примерами похотливых постояльцев, удушенных на посту хозяйках гостиниц, сомнительных рождениях и удивительных смертях. Его заключительное заявление о том, что «хозяйками гостиницы не становятся, а рождаются», голосом предполагающим, что они только что проводили на покой любимого усопшего родственника, ещё больше расстроило маму.

К счастью, отсутствие брата Джеральда временно освободило меня от его комментариев, которые без сомнения, стоили бы всех вместе взятых комментариев его братьев. Я вздрогнула при воспоминании о его занятиях, которые не включали в себя управление обширным наследством или владение спокойным пансионатом. Я заново вспоминала банки, заполненные жуками, коробки ящериц, ужасно пахнущий помёт птиц, отвратительных змей, хранящихся в спирту, трупы с вывернутыми внутренностями, гротескно подготовленные к вскрытию, воздух, спёртый от эфира, когда искалеченное животное было мастерски вылечено и возвращено к жизни, в то время как люди с более слабыми желудками, чем его собственный, ковыляли прочь, чтобы прийти в себя. Возвращение Джеральда значило бы смятение и беспорядок: нас всех с энтузиазмом заставят выйти на воздух, не взирая на погодные условия, чтобы просканировать окрестности на возможные богатства, где бы он мог, без помех, создать первое ядро зоопарка мечты. Уже имелся и весёлый кандидат, обезьянка Павло — маленький пушистый призрак — с лицом старого мудреца. Она правила домом в его отсутствие. Усаживаясь в стратегических точках, чтобы справить естественную нужду, он глубоко оскорблялся, если его побеспокоили. Павло дулся часами в каком-нибудь недоступном месте, в то время как перекормленная тибетская овчарка боролась за первое место в предпочтениях семьи. Ко всему этому, плохо набитый крокодил, от которого сильными волнами исходил затхлый запах, свирепо смотрел маленькими и блестящими, как бусинки, глазами с ванного шкафчика, а снизу небрежно написанное на зеркале красным мылом (сильное напоминание, что отсутствие Джеральда было лишь временным) предупреждение: «Пожалуйста, не трогайте», вместе с напоминанием самому себе о встрече с зубным врачом. Ну и кто бы не пожелал сбежать в Утопию хозяйки пансионата?

Итак, я оставила тёплые фамильярности хорошо известного окружения и начались недели интенсивного поиска дома. Новый мир открылся передо мною — очаровательный мир кирпичей и известкового раствора, в который унесли меня стремительные крылья исследования. Я увидела всё, кроме подходящего дома! Ставни окон открывались, чтобы показать молчаливые бальные комнаты, мраморные колонны поднимались к богато украшенным потолкам, где пухлые херувимы, играя, бесстыдно гонялись друг за дружкой; потайные лестницы, затянутые паутиной; чердаки, бездыханные в своём богатстве ждущих теней; чопорные и безжизненные бунгало размером с обувную коробку; ужасные дома в изогнутых кандалах рифлёного железа, окрашенные в тёмно-коричневый цвет. Когда в очередном уголке открывался запущенный затопленный водой сад, множество отголосков шептали невидимым присутствием бранящейся тёти Пэйшнс — «Самая неподходящая собственность, дорогая» — и весёлым бормотанием брата Джеральда — «Посмотри, чудесно послужит прудом для бегемотов». А тем временем запас подходящих домов тревожно сузился, вынуждая меня рассматривать практические вопросы.

Я не знаю, что я хотела, но в один непредсказуемый момент вдруг узнала, притом невероятно близко от дома. Конечно, я видела это здание раньше, но никогда не «ощущала» его присутствия, и даже не замечала, кто живёт за ярдами мрачных занавесок каштанового цвета. Сейчас табличка «Продаётся» изменила всё, думала я в восторге, остановившись с сияющими глазами и обдумывая свой выбор на этой спокойной широкой улице с большими старинными домами эдвардианской эпохи (к слову, на нашей собственной улице).