Читаем Подарок командиру (сборник) онлайн бесплатно

Автор этого очерка Герой Советского Союза вице-адмирал Н. М. Кулаков — один из руководителей героической обороны Севастополя. В годы Великой Отечественной войны Николай Михайлович Кулаков был членом Военного совета Черноморского флота.

Передо мной письмо из Риги, от Николая Александровича Колтыпина. Письмо небольшое, всего полторы страницы. В нем названо несколько фамилий. Припоминаю — это боевые товарищи Колтыпина. Отважные подводники. Мысли возвращают меня в Очамчире военного времени. Там около двадцати семи лет тому назад произошла моя встреча с экипажем подводной лодки М-32, которую привел из тяжелого похода ее командир капитан-лейтенант Колтыпин.

Я слушал доклад командира и восхищался мужеством, мастерством и непоколебимой стойкостью подводников. Осунувшееся, усталое лицо Колтыпина освещалось доброй улыбкой, когда он говорил о своих подчиненных:

— С такими людьми я пойду куда угодно, какие бы опасности ни ждали впереди!

Это был уже второй случай, когда подводники выходили победителями из, казалось бы, безвыходного положения. Ну, а первый, описанный Леонидом Соболевым в рассказе «Держись, старшина», стал хрестоматийным примером мужества и выдержки советских военных моряков.

В один из рейсов М-32 доставила в осажденный Севастополь снаряды и бензин. Моряки выгрузили боезапас и откачали горючее. Лодка погрузилась, чтобы дождаться ночи и выйти в море. В светлое время суток она сразу бы попала под ураганный огонь противника. Необходимо было пробыть под водой с пяти часов утра до девяти вечера. В трюмах скопились остатки бензина, который начал испаряться. Через некоторое время воздух в лодке так насытился его парами, что люди стали терять сознание. Вскоре способность действовать сохранилась только у двоих: у капитан-лейтенанта Колтыпина и у главного старшины Пустовойтенко. Но вот и командир почувствовал, что в любую секунду может потерять сознание. Тогда он вызвал Пустовойтенко и приказал ему держаться во что бы то ни стало: «Считайте это боевой задачей, если заснете — все погибли…».

Коммунист Пустовойтенко продержался. В назначенное для всплытия время он попытался вывести Колтыпина из забытья, но безуспешно. Тогда главный старшина перетащил, командира в центральный пост. Затем продул среднюю цистерну. Лодка всплыла под рубку. В открытый люк хлынул свежий воздух…

Вытащив командира на мостик, Пустовойтенко включил корабельную вентиляцию, продул главный балласт. Один за другим начали приходить в сознание моряки…

В политдонесении командованию об этом походе начальник политотдела бригады подводных лодок полковой комиссар А. Загорский писал: «Это не просто смелость. В основе ее ярко выраженная преданность Родине, сознание своего долга, доходящее до самопожертвования». Нельзя было не гордиться людьми, находившимися в шаге от смерти и победившими ее.

Беседа с подводниками помогла воссоздать детали второго и героического похода экипажа М-32.

Пасмурным октябрьским утром 1942 года подводная лодка вышла в море. Это был 15-й боевой выход «малютки». Лодка некоторое время находилась в ремонте, и подводники с радостью ощутили, как свежий ветер накренил корабль…

По правде говоря, многим в экипаже казалось, что прежние походы лодки были не столь уж и героическими, как иногда о них говорили. Несколько раз М-32 ходила в разведку и возвращалась с ценными сведениями: под артиллерийским обстрелом и бомбовыми ударами прорывалась в Севастополь, доставляя его защитникам продовольствие, горючее и боеприпасы, вывозя из города раненых. Но действовать на вражеских коммуникациях, выходить в торпедную атаку ей не приходилось. А ведь это — главная боевая задача подводников. О ней и мечтали они.

14 октября лодка прибыла на позицию. Ждать противника пришлось недолго. Командир увидел в перископ дым. Пошел на сближение. Но дымил буксир — цель неподходящая. Через некоторое время на горизонте показался конвой. Колтыпин выбрал для атаки один из кораблей. Сделал расчеты. В 13 часов 42 минуты был произведен залп. Две торпеды, посланные рукой парторга Сидорова, устремились к цели. Через 45 секунд подводники услышали глухие взрывы.

Мелководье затрудняло послезалповое маневрирование, и командир приказал заполнить цистерну быстрого погружения. Лодка легла на грунт на тридцатиметровой глубине. Остановили гирокомпас и все механизмы. В наступившей тишине особенно гулко пророкотали винты сторожевых катеров. Этот звук почти слился с разрывами глубинных бомб. Погас свет. В центральный пост начала поступать вода.

Колтыпин понял: гидродинамическим ударом вырвало задрайки верхнего рубочного люка. Значит, все, что находилось в боевой рубке — флаги, фанерный ящик, брезентовые чехлы, — всплыло на поверхность. Лихорадочно работала мысль: «Ну, теперь наверняка накроют… А может быть, и к лучшему, что все это всплыло — решат: потопили лодку».

Но долго размышлять было некогда. Рядом, заглушая все другие звуки, шумно плескалась вода. Нельзя было терять ни секунды. Командиру и его помощнику старшему лейтенанту П. Иванову стоило большого труда плотно задраить нижний рубочный люк.

Из отсеков докладывали о повреждениях. Вышли из строя турбонасос и трюмная помпа. Пробило цистерну главного балласта. Дали течь масляные и соляровые цистерны. Заклинило механизмы вертикального и горизонтального рулей. Вышли из строя компасы…

В центральном посту начала прибывать вода. Она проникала через тубус перископа. Заливать стало радиорубку. Штурман старший лейтенант В. Кононов и подоспевшие моряки изо всех сил старались приостановить поступление воды. Это им уже почти удалось сделать, но тут с поверхности моря опять донесся шум винтов. Он нарастал. Командир приказал прекратить все работы. В отсеках установилась тишина. И в этой тишине особенно отчетливо прозвучали гулкие удары металлического предмета о корпус лодки.

Подводники было уже решили, что на палубу их корабля гитлеровцы спустили водолаза. Но сразу же стук перешел в вызывающий озноб скрежещущий звук. По-видимому, по корпусу волокли металлоискатель. Вскоре этот звук резко оборвался. Послышался быстро замирающий шум винтов катера.

Очевидно, враг и на самом деле решил, что ему удалось потопить советскую подводную лодку. «Победа» успокоила противника. Гитлеровцы оставили район, где находилась М-32.

На лодке вовсю развернулись аварийные работы. Правда, они почти и не прекращались. Даже в то время, когда вблизи корпуса с огромной силой рвались бомбы (всего фашисты сбросили на «малютку» восемнадцать бомб), среди личного состава не было и намека на растерянность или нервозность. Сигнал аварийной тревоги, прозвучавший с первым разрывом, расставил подводников по своим, строго определенным, штатным местам. Высокое мастерство, помноженное на мужество, самоотверженность и самообладание помогали морякам делать свое дело без суеты, четко и быстро выполнять все команды.

То в одном, то в другом отсеке раздавался спокойный, глуховатый голос помощника командира корабля старшего лейтенанта Павла Иванова. Иногда он, увидев, что нервное напряжение и физическая усталость утомили людей, подбадривал их веселой шуткой.

Сосредоточенно трудились у механизмов командир БЧ-5 старший инженер-лейтенант Михаил Дьяконов, старшина группы мотористов Николай Пустовойтенко и их подчиненные. Пустовойтенко с полуслова понимал старшего инженер-лейтенанта. Между ними установилась та незримая связь, которая характерна для людей, глубоко уважающих друг друга.

Уже была отремонтирована трюмная помпа, и моряки начали откачивать воду из центрального поста, Пустовойтенко взялся за ремонт полузатопленного дизеля.

В каждом отсеке, на всех боевых постах шла напряженная работа. Ремонтировал механизмы рулей боцман Жулин, восстанавливал аппаратуру акустик Кантемиров.

В лодке стало трудно дышать, и командир решил всплывать. Море было пустынно. М-32 отошла от места боя на 15–20 миль и снова легла на грунт. Еще двое суток продолжались ремонтные работы. А потом подводная лодка взяла курс к родным берегам. До базы было 600 миль. Расстояние немалое, тем более если учесть, что не удалось ввести в строй компасы, полностью отремонтировать радиоаппаратуру.

Отсутствие связи больше всего тревожило Колтыпина. «Корабль, разумеется, ждут, — размышлял командир, — но, с другой стороны, нас могут принять за противника и уничтожить».

Однако все обошлось благополучно. Ненастная погода благоприятствовала переходу. Корабли и самолеты врага не появлялись. «Но если бы и повстречались фашисты, — говорил мне капитан-лейтенант Колтыпин, — то мы бы сумели встретить их подобающим образом».

Обо всём этом я вспомнил, получив маленькое письмо из Риги. Тогда мне и захотелось рассказать о мастерстве и мужестве Николая Александровича Колтыпина и его боевых товарищей.

Недавно ко мне в руки попал документ военных лет. Всего несколько строк.

«В сентябре 1943 года Шавгулидзе изобрел гранатомет ПРГШ. Эти гранатометы штабом руководства партизанскими отрядами Минской области приняты на вооружение и изготавливаются в партизанских мастерских в массовом количестве. По состоянию на 1 января 1944 года изготовлено 120 гранатометов и более 3.000 гранат».

Так писал в боевой характеристике на инженера Шавгулидзе секретарь подпольного Минского обкома КП(б) Белоруссии тов. И. Бельский. А вот и сама история конструкторского бюро в партизанском лесу.

В Минском партизанском соединении Тенгиз Евгеньевич Шавгулидзе был известен под кличкой «Инженер». Только близкие друзья называли его Тенгизом. Они знали: его биография умещается всего лишь на одном тетрадном листке. В 1937 году Тенгиз окончил Московский электромеханический институт транспорта, войну начал командиром тягового взвода железнодорожной бригады. В партизанский отряд генерала Константинова попал в июне 1942 года.

Специальность инженера-транспортника Тенгиз избрал не случайно. Профессия железнодорожника в семействе Шавгулидзе потомственная. Отец — машинист локомотива, талантливый самоучка-изобретатель. Шавгулидзе-сын доказал, что в изобретательских делах он достойный преемник отца, получив в 1938 году первое авторское свидетельство на изобретение.

Война спутала не только творческие, но и жизненные планы, забросив молодого инженера на долгие месяцы в чащи белорусских лесов. Активное участие Тенгиза в боевых операциях быстро убедило партизан, что человек он надежный, на него можно положиться в любой сложной обстановке. Но не эти качества Тенгиза Евгеньевича побудили меня рассказать о нем. Наверное, он совершил бы немало боевых подвигов, но партизаны берегли инженера, особенно после назначения его инструктором подрывного дела при штабе руководства партизанскими отрядами Минской области. С раннего утра до поздней ночи Тенгиз был занят делами, которые, кроме него, никто выполнить не мог. Дела эти и разнесли о нем добрую славу по партизанским отрядам.

Благодаря инженерной смекалке Шавгулидзе в белорусских лесах заработали партизанские мастерские: кузнечные, токарные, столярные, слесарные… В них не только выполнялся срочный ремонт техники, различного имущества, но и было организовано производство новых, созданных им, Тенгизом, предметов вооружения и боеприпасов.

В 1942 году на восток, к Сталинграду, тянулись эшелоны, набитые гитлеровскими солдатами, нагруженные танками, пушками, боеприпасами, автомашинами. Партизанам предстояло систематически проводить диверсии, чтобы как можно меньше составов дошло до места назначения. И эту задачу, рискуя жизнью, выполняли как нельзя лучше. Когда же была израсходована взрывчатка, подрывники вооружились ломами и гаечными ключами. Но не так-то легко извлечь вручную из шпал костыли, нарушить соединение рельсов. Случалось, такие операции заканчивались перестрелками, после которых редела группа подрывников соединения партизанских отрядов Минской области, возглавляемая отважным командиром, ныне Героем Советского Союза Григорием Аркадьевичем Токуевым.

— Без взрывчатки, как без рук, — сетовал Токуев. — Ты бы обдумал что-нибудь, Тенгиз…

— Думал много. И, кажется, не зря. Сделаю тебе такую вещь — не хуже взрывчатки будет. Добудь рельс — и получишь то, что нужно.

Подрывники притащили кусок рельса. Его сняли с бездействующей ветки. Инженер несколько часов трудился то у горна, то у верстака и, когда из отдельных кусков металла образовалось единое целое, названное потом клином, позвал Токуева.

Испытания проходили поздней осенью. Под покровом темной ночи друзья подползли к железнодорожному полотну.

— Не подходит, — прошептал Тенгиз, стараясь пристроить к рельсу непослушный клин. — Рельсы немецкие — по профилю и размерам не такие, как наши. Попробуем закрепить, может, что и получится.

Большого крушения не произошло — сошел с рельсов лишь паровоз, но движение на дороге было прервано на длительное время.

Возвращаясь в отряд, Токуев мечтательно заметил:

— А если бы твой клин был подогнан по немецкому рельсу, хорошая бы каша получилась, — и решительно добавил: — Добудем тот рельс во что бы то ни стало.

Второе испытание проводили уже зимой. До железнодорожного полотна пришлось добираться по глубокому, рыхлому снегу. Раньше лес подступал почти к самой железной дороге. Страх перед партизанами заставил гитлеровцев вырубить его метров на триста вглубь. Эти-то метры и предстояло проползти невидимками. Ночь была светлая, но здорово вьюжило. Переждали, пока прошел патруль, вскарабкались на откос. Вот они, обжигающие холодом рельсы. Вскоре послышался шум приближающегося поезда. На установку клина ушли считанные секунды (помогли тренировки и точность изготовления).

Зарываясь в снег, Шавгулидзе и Токуев скатились под откос. Выдержит ли на этот раз экзамен марка партизанского производства? Тенгиз обернулся. Словно невидимый гигант с удивительной легкостью столкнул локомотив с рельсов, вслед за ним под откос посыпались вагоны, наскакивая один на другой. Металлический лязг, скрежет, крики, стоны, ржание лошадей… Вскоре на пути не осталось ни одного вагона, состав превратился в груду бесформенных обломков.

Токуеву клинья пришлись по вкусу. Он много раз пользовался ими даже тогда, когда появилась взрывчатка. Сам Тенгиз не раз просился на боевые задания, доказывая, что он имеет на это большее право, чем кто-либо другой, но командование было непреклонно. Испытания закончились, клинья приняли на вооружение, а инженера ждали другие дела.