Читаем Моя жизнь — что это было? онлайн бесплатно

© Ludmi de la Nuez, 2019

ISBN 978-5-0050-9970-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Давно мне советовали написать мемуары. Но особого желания не возникало. И вдруг, несколько месяцев назад, мне захотелось сесть и написать о себе, о своей неспокойной жизни, о моем времени. Почему? А потому, что то, что раньше меня не интересовало — жизнь моих предков, их судьбы, их характеры, — стало очень интересно на закате своей жизни. А спросить-то уж некого. Все ушли. Вот я и подумала, что вдруг и моим потомкам, (если они будут, конечно), захочется что-то узнать о нас…

И ещё. Не один раз, когда я рассказывала о различных эпизодах и историях своей жизни, мне говорили: «О, ты о себе целую книгу можешь написать!»

Да, я знаю — я устроила себе такую жизнь, что почти каждая из ее многочисленных историй тянет на сюжет художественной книги. Так, может, и, вправду, кто-то из умельцев пера, прочтя мои воспоминания, напишет на их основе нечто художественное?.

Да, и ещё — нота бене: я писала здесь правду. Не исповедь, но правду. Может, кому-то будет неприятна, и, в первую очередь, тут подумалось о детях. Но — что было, то было, и не обо всем, что было и от чего страдала, я здесь рассказала. Это всё же мои мемуары, а вы напишете свои…

Сначала о родителях. Моя мама — Полина Фёдоровна Мишурова, родилась 28 декабря 1914 года в дер. Дягилево Вяземского р-на Смоленской области в семье кузнеца. Её мать, моя бабушка Матрёна Романовна. была из крестьян среднего достатка, родила восемь детей, из которых остались в детстве живыми пятеро. Её отец — Мишуров Фёдор (кажется, Фёдорович) скончался в 1940 году.

Бабушка дожила до 96 лет, умерла в 1976 году. Она не жила с нами, но часто приезжала к нам, или мы с мамой ездили в гости к маминой сестре, где жила бабушка, так что она была почти с нами. Это была до самых последних дней худощавая, стройная, с сохранившейся талией (я всё чаще задаюсь вопросом — откуда у крестьянки, много рожавшей, такая фигура, а, между прочим, у меня, вовсе не крестьянки, самая крестьянская?), очень приятная внешне старая женщина, немного только портили её привлекательность толстые очки, которые она носила из-за плохого зрения. Во время войны она находилась в оккупации у немцев, её просторный дом заняли немецкие офицеры, а она вместе с другими женщинами из деревни провели много месяцев в землянке. Я знала, что при отступлении немцы дом подожгли, и она осталась без дома, поэтому и жила все годы до смерти у старшей дочери и не слишком приветливого зятя, полковника кавалерии. (Мама меня повезла как-то во взрослом возрасте в эту деревню и показала на пригорок, где стоял их дом). _{Бабушка говорила, что, если бы могла, то написала бы большую книгу о всём} пережитом. Но, к сожалению, я не очень приставала к ней с расспросами, а она рассказывала немного. А написать она сама бы ничего, конечно, не смогла, как из-за плохого зрения, так и от слабой грамотности — она окончила всего два или три класса. А вообще, она была очень мудрой, умела со всеми поддержать разговор, при этом у неё был такой смоленский говор, над которым мы посмеивались, мне казалось, что это чистая деревенщина, а это был просто местный диалект, близкий к белорусскому языку.

Интересно, что у всех братьев и сестёр Мишуровых (кроме мамы и Леночки) были очень кудрявые тёмные или тёмнорыжие волосы и не типичные для славян крупные, чуть-чуть на выкате, зелёные глаза (это уже у всех них). И фамилия была какая-то искусственная, кажущаяся надуманной. Мы с двоюродной сестрой Аллой Савченко гадали об этом уже после смерти бабушки, спросить было некого, да, может, и бабушка нам ничего бы не объяснила. (Она только рассказывала про какого-то барина, у которого, вроде, служила, её мама).

Хочу отметить, что бабушка очень близко к сердцу восприняла и полюбила мою дочку и в своём очень преклонном возрасте помогала моей маме в моё месячное отсутствие ухаживать за 9-месячным ребёнком, стирая пелёнки и т. д. У меня о ней сохранились самые тёплые воспоминания.

Мой отец — Виктор Степанович Быстрых, родился 13 февраля 1912 года на станции Слюдянка Иркутской области в семье железнодорожного служащего. Его отец умер тоже очень рано, до войны. Мать — Ольга Афанасьевна также была многодетной, вырастившей семь детей. Умерла она в Ленинграде, где жила в доме старшей дочери, в возрасте 76 лет. Я первый раз увидела её, когда в 15 лет приехала к ним на зимние каникулы. И ещё, кажется, один раз. Кроме этого, мы с ней не общались. Помню, как по приезде она хотела, чтобы я её поцеловала, но я была девочкой неласковой (в отличие от Марины — моей двоюродной сестры, жившей много лет вместе со своей бабушкой, и постоянно целующей и ласкающей свою бабулю) и мне не хотелось целовать «чужую» (как я её воспринимала) толстую женщину (моя-то баба Мотя была стройной и изящной). Теперь жалею об этом, конечно, ведь я была единственным продолжением её погибшего сына!..

Моя мама закончила школу-семилетку в районном центре, г. Вязьме и в 15 лет приехала в Москву, чтобы учиться в техникуме. Поначалу она жила у брата Николая, который уже работал в Москве, где у него была маленькая 7-метровая комнатёнка в двухэтажном деревянном доме без удобств. Она уже почти заканчивала техникум нефтяной химической промышленности, когда его перевели в Тюмень. Если не ошибаюсь, она в Тюмень тогда не поехала, а вот позже она всё же оказалась в Тюмени. Но до этого уже поработала в Сыктывкаре. (Когда я была маленькая, мне казалась совсем неинтересной её специальность «нефтесмазочные материалы», а вот теперь мы совсем по-другому смотрим и на специальность, связанную с нефтью, и на сами эти богатые нефтедобывающие города). Года в 23 у мамы была большая любовь (не как теперь, а чистая, без интима) с одним молодым человеком, которого сослали на север за полярный круг («модно"же было тогда ссылать!), они переписывались, но со временем его там «охмурила» какая-то женщина с ребёнком; мама очень переживала, но, несмотря на раскаянные письма жениха, измены ему не простила.

Работая на аэродроме Тюмени в лаборатории масел мама познакомилась с моим будущим отцом. Он летал по всему Северу на пассажирских и грузовых самолётах, т.е. работал в системе ГВФ (Гражданский Воздушный флот). Виктор так влюбился в красавицу Лину (а моя мама была очень красива), что грозился выброситься из самолёта, если она не выйдет за него замуж. Маме исполнилось 26 лет и надо было уже, действительно, подумать о замужестве. И они поженились, точнее, просто расписались в загсе, как раз перед войной.

Перебазировались в аэропорт Внуково, когда началась война. Осенью 41 года мама со своей младшей сестрой Леночкой, студенткой МГУ, были эвакуированы в г. Уфу. Мама была уже беременна мной, когда случилась трагедия — после каких-то обязательных земляных работ Леночка заболела брюшным тифом и скоро умерла. Эта трагедия была для мамы самой ужасной. Младшую 18-летнюю сестрёнку, подававшую большие надежды в учёбе, все любили как-то особенно, а кроме того, моя мама чувствовала ответственность перед своей матерью, находившейся в оккупации и без того хватившей лиха, за Леночку, которую увезла собой в эвакуацию — увезла и не сберегла. Вины маминой в том не было никакой, девушку вообще сначала лечили от малярии и, когда поняли, что это тиф, было уже поздно, но беда была ужасной… (Уже в семидесятые годы мама поехала в Уфу, пошла на кладбище, где была похоронена её сестрёнка и привезла горстку земли примерно с того места, которую захоронила рядом с могилой своей мамы.)

В общем, свою беременность мама проходила в глубоком стрессовом состоянии. Не говоря уже о такой всеобщей беде, как война, самое её горькое начало. Да и бытовые условия были совсем не лёгкими — в одной маленькой проходной комнате жило три человека (ещё какое-то время жила Алевтина, средняя сестра отца, не считая папы, который только бывал наездами, вернее, налётами, или лучше, прилётами.

Я родилась в Уфе 22 июля 1942 года. Вскоре мама вернулась из эвакуации и поселилась в поселке аэропорта Внуково.

В начале июня 1943 года погиб в воздушном бою мой дядя — младший брат папы — Борис Быстрых, военный лётчик, герой Советского Союза. (В прошлом году ему был торжественно открыт бюст в родном городе Бабушкин в Забайкалье.) Узнав о гибели брата отец, работавший в аэропорту секретарём парторганизации и делавший внутренние рейсы, настойчиво попросился на фронт. В ноябре 1943 года при выполнении боевого задания — вылета за линию фронта к партизанам Краснодарского края, при невыясненных обстоятельствах, его самолёт потерпел крушение. Маме пришло сообщение, что отец пропал без вести. И только в феврале 1944 года лесник обнаружил в лесу обломки самолёта и останки экипажа и пассажиров — всего 12ти человек. Маму и других вдов членов экипажа призвали полететь в то место, чтобы опознать (идентифицировать) своих мужей. И мама летала и в том лесу буквально собирала косточки отца. (В 1975 году я, не без труда, нашла захоронение отца в братской могиле в селе Адагум Крымского района Краснодарского края).

Мне мама лет до семи говорила, что папа без вести пропал. И какая-то надежда теплилась во мне. Но вот, когда мне было уже десять лет, как-то мне приснился сон, что папа пришёл, сон был долгий и неясный, и потом папа исчез, и я проснулась под впечатлением этого сна, папы не было, и тогда я отчётливо поняла, что его и не будет, н и к о г д а! И я зарыдала и долго и безутешно плакала…

Очень смутно помню, что во Внукове у меня была какая-то недобрая нянька — мама работала, конечно. А потом. когда мне было три годика, мы переехали в ту маленькую комнатушку в Москве, на Б. Екатерининской улице, где когда-то мама жила с братом, но брат женился и уехал, комната освободилась. И ещё смутно помню — кажется, это был день Победы, 1946й год, (мне три года), мама меня разбудила после дневного сна, сказала, что на улице праздник и мы пойдём гулять и хотела одеть, но я вырвала у неё из рук чулочки и кричала: «сама, я сама», я решила, что большая и могу одеваться сама, но у меня долго ничего не получалось, но я всё равно не давала ей себя одеть — я была упрямая и несговорчивая… (А на день Победы в 1945 году мама, как она говорила, ходила по улицам и плакала от своего горя…)

Мама тут же устроилась на работу на парфюмерную фабрику, находившуюся в 15 минутах ходьбы (на 3й Мещанской ул.), и меня с трудом устроила в детский сад в Марьиной Роще. И тот сад я очень хорошо помню — потому что он был отвратительный. Помню, как меня заставляли пить горелое молоко, от запаха которого меня тошнило, я давилась, а нянька заливала мне его в рот; помню, как укладывали спать в тихий час в мешках на террасе зимой в мороз, телу не было холодно, но холодный воздух спёрывал (вот придумала слово!) дыхание; помню, как я однажды обкакалась и как нянька на меня кричала; и, наконец, помню, как пришла к нам зубной врач проверять зубы, и после проверки всех детей стали называть фамилии тех, кому надо было пломбировать зубы, и я стояла и тряслась от страха услышать свою фамилию, и я её услышала, и меня позвали в кабинет, засверлили ужасной бормашиной, которая издавала звуки, равные звукам перфоратора, вгрызающегося в бетон, мне поставили пломбу. И ночью у меня началась ужасная боль, у меня раздуло щеку, я сильно плакала, и утром мама повезла меня в платную зубную поликлинику. Там мне сказали, что будет больно, но придётся потерпеть — надо было вскрывать пломбу, туда попала инфекция, но «мы думаем, ты храбрая девочка и выдержишь»; после этих слов я с внутренним содроганием, но с внешней решимостью (как же! -я должна была не разочаровать их и подтвердить, что я храбрая) вошла в кабинет и действительно, терпела ужасную боль, без крика и стона — я хотела показать себя храброй и смелой -, но эту боль я запомнила! (Это же надо — для лечения зубов не было анестезии!) Потом мне положили на зуб лекарство, похвалили за терпение и мученья закончились. Но в тот детский сад мама меня больше не повела.