Читаем Приключения французского разведчика в годы первой мировой войны онлайн бесплатно

Сегодня, спустя годы, прошедшие после войны, мы стараемся найти в событиях, предшествовавших этой ужасающей буре, какие-то признаки, которые загодя предсказывали нам то, что случилось. Сейчас нам кажется, что тревожные грозовые облака сгущались уже в первой половине 1914 года. Но на самом деле, как это столь часто случается в жизни, почти на всех нас этот катаклизм свалился как снег на голову и мы не представляли, что это будет означать для нас, для Европы и для всего мира. Может быть, и сейчас, без нашего ведома, наступает время событий, когда ветер истории будет гнуть людей, как шквал гнет розы, людей вовсе не глупых, но, увы, неспособных предвидеть будущее и позаботиться о нем заранее.

В то время я жил в Верхнем Эльзасе, в долине, где размещалось большое сельское поместье, принадлежавшее моей семье.

Плодородные поля и отлогие склоны у подножья холмов, тучные пастбища, покрывавшиеся травой сразу же после таяния снегов, виноградники на знаменитых террасах, старинные дома в тени столетних каштанов и лип, просторные стойла для тучных черно-белых коров, печи для обжига извести, вырытые в окружающих холмах, покрытых редкой растительностью, столь живописного вида, что напоминали о средневековых шабашах ведьм, полноводная река, полная форели, несколько мельниц на ней, весело шумящих под действием потоков воды — все это создавало для нас ощущение вечного мира и благоденствия, при котором сама мысль о войне казалась совершенно неуместной.

Но и тогда, стоило лишь с этих мирных полей переместиться в города, как ощущение спокойствия тут же исчезало. По Кольмару, по Мюлузу важно вышагивали по тротуарам маленькие лейтенанты 14-го и 22-го Баденских драгунских полков, высокомерно не уступая дороги даже женщинам. Офицеры Бранденбургских стрелков, элитных войск, проходили мимо нас, делая вид, что не замечают. Между их серо-стальными и нашими голубыми или карими глазами всякий раз происходила как бы короткая дуэль, когда наши и немецкие взгляды перекрещивались, выражая то очередную вполне французскую насмешку, то еще более высокомерное тевтонское холодное презрение. События в Саверне чрезмерно возбудили страсти, немцы явно полагали и откровенно говорили, что находятся во вражеской стране (im Feindesland) и атмосфера вокруг них была явно враждебной. То одна, то другая противостоящая сторона подвергалась бессознательному влиянию, казалось, неясно ожидая чего-то, что изменит их образ существования.

Газеты не сообщали ровным счетом ничего. Я читал тогда целыми днями «Ле Тан», в которой все проблемы как-то улаживались сами собой, и нашу провинциальную газетку, чтобы узнавать местные новости. Я принципиально не покупал никаких немецких газет, потому что питал отвращение к их профессорскому педантизму и очевидной недобросовестности.

Вместо этого я выписывал итальянскую газету «Коррьере делла Сера», выходящую в Милане. Там я находил намного больше ясной информации о международной политике и должен сказать, что, читая ее все дни, находил, что эта газета действительно немного загодя предсказывала события. Это было видно по ее замечательным ежедневным статьям, написанным прекрасно осведомленными во внешнеполитических вопросах репортерами высокого класса.

К своему стыду мне придется признаться, что убийство эрцгерцога Франца-Фердинанда в Сараево я тогда никоим образом не воспринял как преддверие близкой войны. Сейчас это событие представляется мне необычайно важным, но в те дни, пытаясь постичь суть дела, мы в своих беседах в кругу нашей семьи мало почтения оказывали французской политической элите. Мы в душе были глубоко убеждены, что у них не хватит силы воли и энергии. Мы с легкостью говорили сами себе: «Хоть бы это и случилось, хотя бы немцы потребовали у них, эти парни все равно ни на что не способны, кроме как согласиться…»

Но внезапно, как в театре, когда после долгого ожидания звучат три традиционных удара, ход событий ускорился и, таинственная рука, сдвинув занавес, открыла сцену ужасной драмы, от которой мир не оправился до сих пор.

Кроме моей жены и детей все члены моей семьи в последние предвоенные месяцы проживали во Франции и в Бельгии. Только один из моих кузенов, студент Центральной школы, как раз приехал в Эльзас на каникулы к своей матери в городок Иксхейм, располагавшийся в долине в десяти километрах от моей деревни. Моя встреча с ним оказалась печальной.

Где-то 29 или 30 июля по всей Европе прокатилась волна страстей, объединив перед лицом врага в чувствах возбужденного патриотизма всех людей каждой страны, вступившей в конфликт.

Мой бухгалтер принес последний номер «Иксхеймской газеты», и я прочел в ней, что импозантное большинство Палаты депутатов отказалось отправиться на войну, и что в Париже произошел кровавый мятеж анархистов и социалистов, выступивших против мобилизации. Эта новость заставила меня плакать от ярости; тридцатилетняя мечта рушилась на моих глазах.

— Но, сударь, — сказал мне бухгалтер, — не лучше ли будет, если мы не станем воевать с Францией?

— Как же вы не видите, — ответил я ему, — что этим самым Франция потеряет единственную возможность вернуть Эльзас и Лотарингию!

Как раз в этот момент к нам подошел мой кузен Рауль, чтобы попрощаться и попросить меня подвести его в Мюлуз, где он должен был успеть на последний поезд, отправлявшийся в Бельфор вечером.

— Успокойся, — вставил он, — я приехал прямо из Парижа, я знаю, о чем там думают. Франция не будет объявлять войну, но если ей объявит войну хоть весь мир, то она будет действовать как один человек.

Мы вскоре двинулись в путь; мимо полей, городков, таких же мирных, как всегда, лишь Мюлуз показался немного непривычным. Он патрулировался пехотинцами, а поля и дороги были перекрыты крестьянскими телегами. В городе было много народу на улицах, люди вполголоса беседовали друг с другом, оживленно жестикулируя, оглядываясь то направо, то налево, очевидно, опасаясь не французов, а немецких патрулей и полицейских.

— Прощай, Рауль, удачи тебе, и возвращайся поскорей в военном мундире!

— Я вернусь даже раньше, чем ты думаешь!

Еще одно рукопожатие, и Рауль покинул меня, но в то время как кондуктор протянул ему его билет, он повернулся ко мне и улыбнулся. Это придало мне еще больше силы, и, зная, что в этом городе уже никто не осмеливается больше говорить по-французски, на виду у бородатых полицейских и важного генерала, окруженного офицерами, я крикнул со всех сил: — До свидания, всего хорошего, и возвращайся поскорей, ты знаешь как!

Одна элегантная и красивая жительница Мюлуза, стоявшая у дверей, недалеко от генерала, услышала меня, вздрогнула и посмотрела в мою сторону. Должен признаться — еще никогда ни одна такая красивая и молодая дама не бросала на меня такой восхищенный взгляд, полный любви, которую я с удивлением заметил в синих глазах этой незнакомой мне эльзаски, и благодарности за тот вызов угнетателям, что я так уверенно бросил своим возгласом!

Я понял то воодушевление, ту живую страсть по отношению к Франции всей элиты моей страны; я ощутил также, насколько важны для нации патриотизм и энтузиазм ее женщин.

Я воспользовался своей поездкой в Мюлуз, чтобы посетить старого друга, доктора Х., который поселился в этом городке и уже приобрел достаточно большую клиентуру.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он.

— Если бы моя семья не жила в Эльзасе, я уехал бы любым путем, так как ни за что не хочу служить Германии. А вы?

— Я должен завтра явиться на призывной пункт резервистов, — сказал он. — Я пойду, из-за моих старых родителей, но будьте уверены, я воспользуюсь любой возможностью, чтобы послужить Франции… Почему мы не предусмотрели всего того, что случилось? Следовало бы подготовиться, но мы не подумали об этом, и вот, к сожалению, события застигли нас врасплох.

— Возможность, может быть, представится, — сказал я. — Самое главное, чтобы мы были готовы ею воспользоваться. Каждый раз, когда смогу, я буду сообщать вам новости, и, может быть, мы вскоре увидимся на французской стороне!

На второй день мобилизации нам приказано было пригнать в Иксхейм всех наших лошадей, из которых больше половины немедленно были реквизированы и оплачены звонкими золотыми монетами.

На четвертый день я уехал сам, стоически скрепя сердце, но с тайной надеждой в душе. Так как накануне один житель соседней деревни передал мне, что доктор Зюбэ советует мне постараться попасть на медосмотр именно к нему, в зал номер 21. С первого дня мобилизации Зюбэ должен был во Фрейбурге проводить осмотр резервистов из Иксхейма до 1 августа.

Мне тогда было тридцать восемь лет, и я как резервист должен был призван в Ландвер, в 14-й армейский корпус.

Мобилизация проходила методично и без шума. Не было никакого энтузиазма среди эльзасских немцев, что касается французов, то они уезжали, одни поодиночке, другие — отцы семейств, встревоженные за себя и за тех, кто остался, третьи — холостяки с бунтарским духом. Я частенько встречал на дорогах за предыдущие дни повозки, набитые молодыми людьми, во все горло распевавшими «Марсельезу».

Поезд, на который я сел в Иксхейме, был уже «милитаризован» и состоял только из вагонов третьего класса, переполненных эльзасскими резервистами. Никто не раскрывал рта, потому что каждый сомневался в своем соседе, и присутствия неизвестного было достаточно, чтобы самые смелые из них держали язык за зубами.

Как только поезд переехал Рейн, я еще больше убедился, что баденцы испытывают по отношению к войне не больше энтузиазма, чем мы. Я впервые за пять дней испытал большую радость. Стоя на перроне, начальник вокзала, очень старый капитан, в старом заштопанном и выцветшем мундире, как раз ознакомился с письмом, которое ему только что вручил курьер. Я занял в поезде место в углу у открытого окна и, если захотел бы, смог бы снять с него его плоскую фуражку с длинным козырьком образца 1880 года. Я увидел, как он побледнел, как будто после сердечного приступа и хрипло произнес с печалью в голосе:

— Англия объявила нам войну. Теперь нам крышка!

— Какая разница! Одной страной больше, одной меньше, — воскликнул его помощник.

— Вы ошибаетесь, вспомните, что Англия еще никогда не проигрывала войну, — грустно ответил старик.

Это услышало все купе, и я увидев потаенные взгляды этих людей, понял, что никто из них не испытывал малейшего сожаления.

Как только мы прибыли во Фрейбург, военная дисциплина распространилась и на нас. Один надменный офицер в сопровождении фельдфебеля и четырех пехотинцев, вооруженных винтовками с примкнутыми штыками, выстроил нас на перроне и зычным голосом скомандовал: «Смирно!» Фельдфебель раздал каждому из его людей патроны, которыми они снарядили магазины.

— Зарядить оружие! — приказал офицер и четыре затвора немедленно с сухим щелчком вогнали четыре пули в четыре винтовки. Это был первый салют «матери-родине» от «братьев», приобретенных нами в 1871 году.

— Вы уже поняли, не так ли, — продолжил он, — что вы теперь солдаты и подчиняетесь всем военным законам. Я вышибу мозги любому, кто не подчинится мне.

И он, казалось, действительно верил, что эти эльзасцы, эти плохие головы из Мюлуза, были способны залить огнем и кровью его прекрасный город Фрейбург, и что единственный способ помешать им в этом — террор. У меня со своей стороны сложилось убеждение, что те действия, которыми немцы печально прославились в оккупированных ими странах, были не столько репрессиями, сколько мерами, внушенными этой же потребностью в терроре — иными словами, их собственным страхом.

Фельдфебель построил нас в колонну по четыре, и мы ритмичным шагом двинулись к казармам для прохождения осмотра. Одна часть двора была занята полевой артиллерийской батареей, готовящейся к отбытию. Солдаты были одеты в новые сапоги и каски и забавно маршировали в рейтузах из жесткого сукна, подшитых толстой кожей; на лошадях была новая сбруя из красивой кожи, доставленная из военных складов и, видимо, никогда раньше не использовавшаяся.

— Смотрите, эти штуки зацарапают лошадей, а гвозди вопьются солдатам в задницы, — шепнул мне сосед.

— Не имеет значения, они не уедут раньше времени, да я и так считал их давно уехавшими.

— Куда там, — ответил он, — это не активное подразделение; это резервисты, которые разбегутся сегодня вечером или завтра.

— Внимание! Каждый получит свою солдатскую книжку. Первая группа — в зал 10, вторая группа — в зал 21. Шагом марш!

По воле случая я оказался в первой группе. Что делать? Я открываю свой маленький чемодан, роняю его, потом ударяю еще раз ногой, чтобы всего содержимое с шумом разлетелось по земле.

— Что сделала эта свинья? — заорал унтер-офицер, ведущий нашу колонну. — Ну, хорошо, растяпа, быстро собери свои вещи и присоединяйся к нам!

Я лениво и неловко собирал свои вещи, дожидаясь, пока подойдет вторая группа, и присоединился к ней. Мы остановились перед залом 21, и я терпеливо ожидал своей очереди. Люди входили с маленькими пакетами и исчезали по очереди в комнате, где их осматривал и расспрашивал доктор Зюбэ. Председатель комиссии, военный хирург, в звании капитана, тяжело прохаживался от двери к двери. Каждый раз, когда Зюбэ осматривал призывника, он яростно кричал и лез вон из кожи, оскорбляя всех, кто говорил ему, что болен. Это показное рвение позволяло ему в то же время освобождать от службы, применяя с редкой отвагой этот трюк. Когда пришло мое время предстать перед ним, я закашлял как смертельно больной несчастный человек. — Эта простуда не спасет вас от армии, — закричал он. — Стойте прямо, ради Бога, когда я с вами говорю.

Потом, когда председатель повернулся к нам спиной, доктор взял мою руку в подвздошной точке и сказал вполголоса: У вас приступ аппендицита, поняли. И добавил грубым голосом: — Под наблюдение. А потом прошептал по-французски: — Суньте унтер-офицеру двадцать марок и можете быть спокойны. Это сработает… Его подчиненный сидел в соседней комнате и выписывал необходимые бумаги для освобождения от воинской службы. Он записывает для меня следующие спасительные слова: «Временно освобожден от службы; будет ожидать новых распоряжений». Я торопливо кладу в его руку золотую монету, которую он берет без единого слова, после того как посмотрел со всех сторон. У него, похоже, хороший доход.