Читаем Марья без Ивана онлайн бесплатно

С обеих сторон пустынного парка полыхали кострами осенние клены, вздыбленные ветром. Под его порывами нарядные оранжевые листья срывались с веток и, покружившись в воздухе, густо обклеивали черную, мокро блестевшую асфальтовую дорожку.

Ветер дул в спину Виктору Сергеевичу и Марии, которые вдвоем несли набитую картошкой сетку. Любуясь причудливыми лиственными аппликациями у себя под ногами, Виктор Сергеевич старался не раздавить их ненароком, обходил, переступал и тем самым сбивал с четкого шага Марию, отчего чувствовал себя виноватым и все время смущенно улыбался, изредка поглядывая на нее. Но она недовольства своего вслух не выражала, только крепче сжимала ручку сетки при каждом его рывке. В отличие от него, ни на что внимания не обращала и на Виктора Сергеевича тоже не смотрела, держалась прямо, ступала со степенным достоинством бывшей деревенской жительницы, чуждой городской суеты, и голову свою, коронованную косой, несла высоко.

У выхода из парка они остановились, вместе поставили сетку на скамейку. Пора было расставаться, но оба медлили. Виктор Сергеевич, как всегда, искал предлог, чтобы подольше задержать Марию.

Взяв натруженную Мариину руку, он почтительно приник к ней в поцелуе.

И тогда в бесстрастно-неподвижном лице Марии что-то дрогнуло, с затаенной нежностью, готовой прорваться наружу, обласкала она быстрым взглядом склоненную перед ней голову Виктора Сергеевича, посеребренную сединой, но стоило ему распрямиться, тут же отвела глаза. И наткнулась ими на юную парочку, беззастенчиво глазевшую из-под козырька газетной будки. Мальчишка с девчонкой были в одинаковых джинсовых костюмах, только прическами и отличались: у него — пушистые девичьи локоны, у нее — колючая мальчишеская челка. Застигнутая врасплох Мария отметила это про себя мимоходом, поспешно выдергивая свою руку, которую все еще держал Виктор Сергеевич.

Мальчишка и девчонка переглянулись, прыснули, после чего удалились в обнимку, так и не замеченные Виктором Сергеевичем — он тем временем взвешивал на вытянутых руках сетку, прикидывал се тяжесть на одного.

— Может, все-таки до дому донести, Машенька?

— Нет уж, не надо, — наотрез отказалась Мария.

Он с сожалением опустил сетку на то же место.

— Все соседей стесняешься…

— А ты как думал? Ну кто ты такой? Мне ты ие муж, сыну моему не отец!

— Так ты же сама не хочешь, — разволновался Виктор Сергеевич. — Который уж год тебя уговариваю, а жизнь-то проходит…

— Считай, прошла уж, — вздохнула Мария при лестном для нее упоминании о том, что она по-прежнему нужна ему больше, чем он ей, и внезапно преображенная, словно ожившая статуя, сошедшая с пьедестала, начала вглядываться в него со странным выражением лица, как будто оценивая заново. — По-другому ведь ты не можешь, а?

— То есть как это по-другому? Не силой же тебя заставлять!

— А почему бы нет? — Некоторое время она еще глядела на изумленного Виктора Сергеевича, потом призывный блеск в ее глазах погас, притушенный ресницами, черты лица затвердели. — Шучу я, шучу, Виктор Сергеевич. Все равно ведь к тебе не поеду, на готовенькое-то, не мною нажитое. Хоть моя квартира и поплоше твоей будет, а все же в ней я хозяйка.

— Собственница ты, Маша. Моя квартира, мой сын…

— Ну, сына ты не касайся! Выродила, выходила, да не мой?

— Он мне ведь тоже как родной сын, твой Ванюшка.

С болезненной ревностью матери, на которую пала вся ответственность воспитания ребенка без отцовской помощи, она оборвала:

— Нет у него родни, кроме меня, ясно, Виктор Сергеевич? Одна я!

Схватила сетку с картошкой, обогнула его, словно досадную помеху на пути, и зашагала крупным шагом, размашисто, стремительно, будто была налегке, так что он не сразу догнал ее. Пошел рядом, заговорил примирительно:

— Послушай, Маша, Ванюшка-то ведь взрослеет, он же не девушка, он юноша…

— Ну и что?

— Ты пойми, сейчас тебе, как никогда, нужен мужчина в доме, для него нужен прежде всего!

— Да ты с бабой совладать не можешь, где ж тебе с парнем справиться, — усмехнулась Мария, и тут же ее сочные губы поджались при виде хмельного прохожего. Проводив его взглядом, полным негодования, она заспешила. — Ни одному мужику не верю!

Обескураженный Виктор Сергеевич послал уже вслед ей:

— Я же не виноват, что твой супруг спился!

— А я виновата? — вполуоборот обронила она.

В парке, куда вернулся Виктор Сергеевич, он сел на скамейку, расстегнул верхнюю пуговицу плаща, ослабил узел темного галстука на светлой рубашке и утомленно прикрыл выпуклые веки. Неустроенность одинокой жизни разом навалилась на него, согнула почти пополам. Всплыла в памяти вымученная улыбка смертельно больной жены.

Черные волосы разметались по белой подушке, слова шелестят, как сухие, убитые морозом травы:

— Не надо было мне… слушать врачей… Родила бы тебе сына или дочку.

— Что ты, что ты, — испугался он в предчувствии неотвратимого конца. — Тебе же нельзя!

— А теперь вот… одного тебя оставляю…

Отгоняя тягостное видение, Виктор Сергеевич затряс головой.

— Курии, браток, — проник в его сознание чей-то сочувственный голос, как зов самой жизни.

Он открыл глаза.

Ему протягивал распечатанную пачку сигарет тот самый хмельной прохожий. Здоровяк, каких мало. На щеках рыжеет недельная щетина, поросшая дремучей, какой-то звериной шерстью, грудь бесстрашно выставлена из-под брезентовой куртки, а под ней — ни рубашки, ни майки.

— Спасибо, — с признательностью поблагодарил его Виктор Сергеевич, — только, видите ли, нельзя мне. — Махнул безнадежно рукой, достал сигарету, прикурил и жадно затянулся.

— Почему нельзя, больной, что ли? — После утвердительного кивка Виктора Сергеевича хмельной прохожий смачно сплюнул мимо урны, задумчиво почесал под мышками и произнес: — Д-да… с такой бабой заболеешь, это уж точно.

— Да нет, давление у меня…

— Я и говорю. Ты вот что, — деловито посоветовал он, — по роже ей дай.

— Простите, как?.. — Виктор Сергеевич поперхнулся дымом.

— Ну под зад коленом, ежели рожу ей портить не желаешь. На баб это действует, их бить надо, чтобы они нас уважали.

— Так вы что же… Свою жену?..

— Я-то, слава те господи, в разводе.

— Понятно.

— Что тебе понятно? — рассвирепел вдруг хмельной прохожий. — Интеллигенция задрипанная! Набаловали нам баб. ни к одной не подступишься!

А Мария уже проходила по своему двору, статная, величавая, ничуть не клонясь от десятикилограммовой ноши — сетки с картошкой. Соседи первыми здоровались с ней. Она кивала с чувством собственного достоинства, но не всем одинаково приветливо, а каждому с той долей уважительности, какую он, по ее мнению, заслуживал. Лизку, соседку с нижнего этажа, ответным приветствием и вовсе не удостоила, будто не слышала ее робкого «здравствуйте». Лишь осуждающе глянула на осколки под Лизкиным окном, те, что Лизка собирала в газету, свернутую наподобие кулька. Словно застигнутая на месте преступления Лизка сначала замерла, потом руки ее задвигались в лихорадочной спешке, плохо подчиняясь ей. Неосторожное движение — и из порезанного пальца брызнула кровь.

С легким вскриком Лизка принялась обсасывать порез, пригвоздив каблуком выпавший из рук запятнанный кровью кулек.

Только поэтому сострадательная Мария снизошла до совета Лизке:

— Рукавички надеть надо было.

— У меня только перчатки, — прошептала благодарная Лизка.

— Ну перчатки, не то покалечишься. Опять чья-нибудь супружница счеты с тобой сводила?

Лизка так и вспыхнула.

— Это мальчишки! Нечаянно!

— Значит, стекла тебе больше не бьют? — уточнила Мария. — Давно пора остепениться.

Дома сын не выскочил навстречу Марии как обычно, не забрал у нее из рук сетку. Оставив ее на кухне, Мария тут же заглянула в комнату, где он сидел над учебниками, непривычно тихий, как будто затаившийся.

— А я уж думала, тебя до сих пор нет. Что-нибудь случилось?

— Все в порядке, ма, — не отрываясь от учебника, ответил Ваня.

Прежде всего она поставила варить картошку, чтобы покормить его, затем переоделась, накинула халат, сунула ноги в домашние тапки и распустила тяжелую, оттянувшую голову косу. Расчесываться пошла в комнату.

Ваня уже забросил учебник. Маленькими маникюрными ножничками он подравнивал перед зеркалом бакенбарды.

— Ма, а я женюсь.

Вот это да!

Но она никак не проявила своего отношения к ошеломившему ее известию, сделанному сыном с нарочитой небрежностью.

Ваня скосил глаза на мать, прислушался к тому, как умиротворенно потрескивают под расческой материнские волосы, и перевел дыхание: главное сказано и как будто принято к сведению без гневного протеста.

Заметив, что мать смотрит на него, Ваня улыбнулся ей в зеркале.

— Так я позову ее, ма?

— Зови, — разрешила Мария.

Он засобирался, а она стала с лихорадочной поспешностью перебирать в памяти знакомых девушек, тех, что забегали к ним иногда. Мила? Ну что же, серьезна и держит себя достойно. Только вот очень уж общественными делами занята, совсем не домашняя. Может, Верочка? Она хохотунья, ласковая, как котенок. Хотя ведь ласками тоже замучить можно, если они сверх меры… Нет, скорее всего это Светлана. Вот где пава — что походка, что повадки. Не станет ли только такая одну себя холить, пренебрегая мужем?

Эх! Матери, они в этом одинаковы: дорого сынов своих ценят. Все-то девушки недостойны их. Ну да девушки, когда тоже матерями станут, поймут матерей.

— Дай галстук поправлю, ишь, скособочился, — потянулась к сыну Мария, которой мучительно захотелось дотронуться до него, как будто его уже отрывали от нее. — Ты надолго?

— Что ты, ма! Заскочу за ней и домой! Ты жди нас, ма, ладно?

От сдержанного кивка матери Ваня просиял. Нагнулся к ней благодарно и, переждав, пока она закутает ему шею теплым шарфом, потерся щекой о ее щеку, как в детстве. Мария заморгала, чтобы скрыть набежавшую слезу, — плакать она себе и в одиночестве не позволила бы. А уж сыну вообще знать ни к чему, что бывают и у нее, Марии, минуты слабости.

— Господи, ты у меня совсем еще дите малое…

Он не стал разуверять ее. Если ей угодно так считать — пожалуйста. Лишь бы не отговаривала жениться. Полдела уже сделано — факт изложен. Вот бы и вторая половина дела — представление невесты — прошла столь же успешно! Все зависит от матери, а она с характером. Из-за этого самого характера, небось, и Виктор Сергеевич на ней не женится…

Все эти мысли промелькнули в голове Вани, пока он любовался властной статью матери,

— А ты смотришься, ма! Классная женщина!

— Ах ты, подлиза…

Уже от двери он весело запротестовал:

— Нет, честно. Макси-прима-экстра-супер-люкс!

Выпроводив сына, Мария пошла на кухню. Надо чайник вскипятить, да свежего чаю заварить. За столом и разглядит она ту, кого приведет Ваня. Интересно все-таки, знает ее или нет? Если и знает, все равно заново присмотреться следует: уже не как к чужому человеку, а как к той, что, возможно, судьбой Ваниной станет. Вполне возможно. Если она, Мария, ее одобрит… Конечно, девушки сейчас не те, что были в пору Марииной молодости. Хотя бы саму Марию взять. Уж как на свекровь обижена была^ а угождала ей. Потому что так полагается. Не Марией заведено, не Марии отменять.

Какую обиду нанесла ей свекровь на свадьбе!

Давно это было, но запомнилось навсегда…

На Марииной свадьбе в лихой пляске с надрывом дробила пол перед Иваном зареванная Пелагея — закадычная подружка Марии, влюбленная в ее жениха, — а потом придушенно крикнула:

— Горько!..

Гости подхватили ее крик, затопали, захлопали с требованием немедленно «подсластить».

— Горька-а-а!

Сграбастав стеснительно уклонявшуюся Марию, Иван поцеловал ее напоказ долгим поцелуев Она не знала, куда деваться от нескромных шуток подвыпивших гостей, а ему хоть бы что, сам шутил и хохотал. Но и он притих, когда встала его мать, свекровь Марии, закутанная в черную траурную Шаль с кистями, будто не свадьба справлялась, а хоронили кого-нибудь.

В пояс, уважительно поклонилась ей Мария.

— Никого у меня нет, Алена Васильевна… Будьте мне заместо матушки.

Вороньими крыльями взметнулись концы сброшенной свекровью шали.

— Не пара ты моему сыну! Вот Пашка, — она ткнула указательным пальцем в замершую за столом Пелагею, — пара, а ты нет!

Зашушукались гости. Пелагея схватила полную рюмку самогона и опрокинула себе в рот.

— Маманя! — взмолился Иван, загораживая собой потрясенную Марию.

— Не бери ее в жены, сынок, засушит она тебя, царевна-несмеяна…

Ничего себе, благословила молодых! Может, с того свекровьего приговора и пошла у них жизнь вкривь да вкось? И раньше-то Марии не с чего было веселиться, с малолетства на одну себя надеялась…

Бросилась она тогда вон из-за свадебного стола, не помня себя. Иван опрометью за ней — с укоризненными словами матери:

— Просил же я вас, маманя!

Догнал он Марию за избой возле врытой в землю лавочки, где росли ель с березой. Насильно усадил к себе на колени, начал укачивать как маленькую.

— Смотри, — кивнул на деревья, — тоже ведь разные, а вместе уживаются. Да мы с тобой назло всем счастливыми будем!

Долго она смотрела сквозь слезы на деревья. Снизу стволы их тесно прижались друг к дружке, вроде бы даже срослись, но верхушки у них — каждая на особицу. Березовые светлые листочки трепыхались беззаботно, тогда как сумрачная еловая хвоя хоть бы шелохнулась.

— Иван да Марья! — погладил их Иван поочередно.

И правда, если грациозно изогнутая, будто в шутливом полупоклоне береза чем-то напоминала веселого Ивана, то прямоствольная строгая ель похожа была на Марию.

Углубленная в воспоминания Мария не сразу услышала звонки в дверь. Тем более, что звонили тихо, неуверенно. Кто бы это мог быть? Ване за такое время не обернуться, к тому же у него ключ есть. Скорее всего, Виктор Сергеевич. Он до того деликатный, что нажать покрепче на кнопку звонка и то себе не позволит. Не мужик, кисель молочный. А все же не послушался ее — заявился! Правда, некстати…

Оказалось — вовсе не он, а соседка по подъезду Лизка.

— Чего стоишь на пороге, проходи, раз пришла, — сказала Мария, видя, как та переминается с ноги на ногу.

— Я вот тут принесла, Мария Филатовна…

Лизка притискивала к нарядному платью картонный рулон, в котором угадывались Ванины чертежи.

— Опять за моего сына чертила? — покачала головой Мария. — Ладно, положи там, в комнате.

Лизка бочком-бочком и в комнату, на тахту. Глазки потуплены, ни дать ни взять — смиренница. Вроде и не она мужиков меняла, не ей бабы во дворе косточки перемывали.

— Ты ват что, Лизавета, рассиживаться мне с тобой некогда. Помоги-ка лучше на стол собрать, за делом и скажешь, с чем пожаловала. А я пока пол протру. Гости у меня нынче будут.