Читаем Моя жизнь с Чаплином онлайн бесплатно

За окном спального вагона чернела ночь, и свистел ветер. Я лежала в постели, уставившись в потолок тускло освещенного салона, и остро ощущала каждый звук — колеса, отбивающие ритм на стыках рельс, хищное завывание ветра, смех в соседнем купе, звук воды в ванной в трех шагах от меня.

Я тихо лежала, охраняя дитя внутри себя, когда пронзительный свисток паровоза заставил меня в ужасе сесть. Страх сжимал горло. Я так хотела, чтобы Чарли почувствовал мой страх и вышел из ванной обнять и успокоить меня.

Но он не шел. Дверь по-прежнему была приоткрыта, и вода по-прежнему текла и текла.

Ритмичные звуки льющейся воды продолжались. Я откинулась, уже менее напуганная, но теперь меня мутило, как это было все время, пока мы находились в Мексике.

Все было продумано так хорошо. Когда тайное бракосочетание и секретное пребывание в Эмпальме были завершены, казалось должно пройти и чувство горечи. Мама говорила мне: «Не надо винить его в том, что он бесится, дорогая. Ни один мужчина, когда его заставляют жениться, не прыгает от радости. Наберись терпения и дай ему немного времени. Он успокоится. Он поймет то, что и так всегда знал в глубине души: даже если бы у него была волшебная палочка, он не смог бы отыскать такую чудесную девочку, как ты».

«В том-то и дело, — рыдала я, — что он не искал меня! Ох, мама, я чувствую себя такой — низкой!»

«Никогда не произноси при мне этого слова! — предостерегла меня мать. — У тебя достойная родословная. У нас в семье не было и не будет низких людей. То, что вы оба сделали, было роковой ошибкой, но низость тут ни при чем. Теперь это в прошлом, и хватит об этом, дорогая».

Качка в поезде отнюдь не успокаивала мой растревоженный желудок. Внезапно я почувствовала отчаянную жажду. Я начала с трудом вылезать из постели, чувствуя, словно руки и ноги скованы цепями. Ничего не получалось. Сдавленным до неузнаваемости голосом я прокричала: «Дай мне воды, пожалуйста!»

Краны закрылись, и из ванной выглянул мой муж, вытирая свои выразительные руки полотенцем. Я смотрела на человека, который уже тогда, в ноябре 1924 года, был — и еще долго оставался — самым обожаемым и знаменитым человеком в мире. Еще несколько месяцев назад он говорил мне: «Я известен в таких уголках на земле, где люди не слышали даже об Иисусе Христе». Трудно было усомниться в этом. На всех континентах и в каждой стране был кинопроектор и экран, и его знали и смеялись над ним. Он был маленький человек, неудачник, безмолвный бродяга в драных, неуклюжих, неподходящих по размеру башмаках с видавшей виды, но по-своему элегантной бамбуковой тростью. Он был маленьким человеком со щеточкой усов и с временами беззаботной, временами развязной походкой. Он был символом неотвратимой победы добра над злом.

Здесь, в этом салоне вагона, несущегося в Лос-Анджелес, это был безукоризненно аккуратный, преждевременно седеющий тридцатипятилетний кокни-самоучка, единственный обладатель созданной им пятнадцатимиллионной империи, с безупречными манерами и любовью ко всему человечеству.

И это был человек, вынужденный жениться на мне, испуганной шестнадцатилетней девочке по имени Лиллита Макмюррей, из-за того, что я была беременна от него.

— Ты действительно хочешь, чтобы я дал тебе воды? — спросил он.

Я кивком подтвердила, что да.

— А ты не боишься, что я могу попытаться отравить тебя?

Тошнота опять подступила к горлу, и я уткнулась носом в подушку.

Сменив рубашку, он предложил:

— А почему бы тебе не встать? Надень что-нибудь на себя, выйди и подыши воздухом. Давай — экскурсионный вагон как раз идет следом за нашим. Я провожу тебя.

С тревогой и недоверием, но все же надеясь, что он смягчится, я оделась, пока он молча облачался в пиджак и пальто. Он открыл для меня дверь, и я поплелась за ним на своих отечных ногах к экскурсионному вагону.

Ноябрьская ночь была холодной, но мне стало немного лучше. Хватаясь пальцами за перила, наблюдая, как стремительно уносятся в темноту обрывки пейзажа, чувствуя, как ветер треплет мои волосы, я молилась, чтобы он смягчился. Пока мы ехали в Мексику, он избегал меня. Во время брачной церемонии, он был угрюм, и потребовалось попросить его повторить «да», поскольку приглашенный впопыхах судья не расслышал его с первого раза. В течение долгих трех дней и ночей он старательно избегал меня, и всего один раз за все это время я услышала от него хоть что-то. Это были его слова, обращенные к одному из его помощников: «Ну, я догадываюсь, конечно, что это лучше, чем тюрьма, но это не надолго».

Сколько раз я видела его милым и нежным, когда он был первым мужчиной в мире, сказавшим: «Я люблю тебя», а я была первой женщиной в мире, которая услышала это. Он сделал меня женщиной, несмотря на мои годы, нежно и бережно. Были моменты, когда любовь заставляла умирать нас всякий раз, когда мы расставались больше, чем на один день.

Я мысленно умоляла его проявить хоть немного былой нежности.

Я скорее ощущала, чем видела его на платформе.

— Как ты? — спросил он, не касаясь меня.

— Уже лучше, — ответила я.

— Но по-прежнему несчастна, так ведь? И ты знаешь не хуже меня, что собираешься и дальше быть несчастной.

— Нет, я не знаю этого, — я трясла головой, все еще не смея повернуть лицо к своему мужу. — Все будет хорошо.

— Все будет хорошо — усмехнулся он. — Если ты не в состоянии совладать с жалостью к себе, остается три раза повторить «Все будет хорошо», и облака рассеются над нашими головами.

Он приблизился ко мне.

— Прекрасный момент положить конец твоим несчастьям. Почему бы тебе не прыгнуть? — произнес он.

В ужасе я отступила назад от защитной дверцы, доходящей мне до пояса, и взглянула на него. Он стоял в тени, и я не могла видеть выражение его лица, но знала: он не шутит Его спокойный, сухой и почти сочувственный тон испугал меня гораздо больше, чем если бы в его голосе был гнев. Его не было. Он сказал «Почему бы тебе не прыгнуть?» так, словно это предположение было вполне здравым.

Впервые я увидела Чарли Чаплина 15 апреля 1914 года. Это был мой шестой день рождения, и чтобы отпраздновать его, мама взяла меня в Голливуд. Для этого нужно было проехать на троллейбусе совсем недалеко от нашего дома в центре Лос-Анджелеса. Если повезет, сказала она, мы сможем увидеть кинозвезд.

Он и еще один человек сидели в глубине ресторана, куда мы вошли. Мама мгновенно вычислила его и спросила хозяина: «Как вы думаете, можно побеспокоить м-ра Чаплина и представить ему мою дочь? Она смотрит все его фильмы». И обернувшись ко мне, сказала: «Ты же хочешь рассказать своим друзьям, что познакомилась с Чарли Чаплином, Лиллита?»

Я беспокойно заерзала. Как-то раз бабушка водила меня смотреть фильм «Зарабатывая на жизнь» (Making а Living) с этим смешным человеком в черных усах и больших башмаках, но он не был живым человеком, это было что-то нереальное — прыгающая картинка на белой стене в темной комнате. А теперь он со своими усами и гримом на лице сидел и обедал в своем потрепанном костюме. Он был здесь, а значит, был живой. Но он не походил ни на кого из тех, кого мне приходилось видеть прежде, и я холодела при мысли о необходимости подойти к нему ближе.

«Я спрошу у него, но уверен, что все будет в порядке, — сказал хозяин, провожая нас к столику неподалеку от входа. — Ему лестно, когда дети хотят видеть его, но он стесняется взрослых». Он удалился и через несколько секунд вернулся обратно. «Пойдем, милая», — пригласил он меня, одобрительно улыбаясь и протягивая мне руку.

Я взглянула на маму с мольбой: «Это обязательно?» Она кивнула. Сделав глубокий вдох, я поднялась и, держась за руку хозяина, отправилась к столику в глубине ресторана.

Человек с усами и гримом на лице, подавшись вперед, собрался было взять меня на руки, но остановился, похоже, почувствовав, что маленький ребенок может испугаться взрослого незнакомца, который слишком бурно приветствует его.

— Ну, а как, интересно, зовут юную леди?

— Лиллита Макмюррей.

Своему другу он сказал: «Какие чудные темные глаза и волосы, правда?» — и пригласил меня жестом сесть подле него. Я стояла, словно аршин проглотив. Он усмехнулся и предложил: «Я знаю отличный фокус со спичками. Хочешь посмотреть?» Он вынул из кармана несколько спичек и разложил их на белой скатерти: «Так, эта спичка идет сюда, и…»

Тут я услышала собственный крик: «Я хочу к маме!» — и побежала к ней, чувствуя себя сбитой с толку и несчастной.

Мама все видела, и надо признать, мое поведение не доставило ей удовольствия. Хозяин ресторана шел за мной следом, бормоча: «Это же дети. Что они могут сказать такому человеку, как Чарли Чаплин? Как им вести себя? Она, наверное, испугалась его грима и этого костюма бродяги, да всего… Конечно, в этом-то и дело. М-р Чаплин снимает свои картины здесь за углом, и прямо в таком виде приходит сюда обедать».

«Может быть, ты извинишься?» — мама чеканила слова, нахмурив брови. Огорчить ее для меня было настоящим бедствием. А я очень расстроила ее в тот день, ведь ни она, ни папа не учили меня таким плохим манерам.

Мы ели в молчании, и ни разу я не осмелилась взглянуть в сторону дальнего столика. Мы все еще ели, когда человек по имени Чарли Чаплин и его друг проходили мимо нас к двери. Чарли Чаплин просто вышел из ресторана, болтая со своим другом. Это должно было означать, что он зол на меня.

Мама показала мне несколько достопримечательностей Голливуда, как и обещала. Но день был безнадежно испорчен.

В отличие от детства Чарли в трущобах рабочего района в Англии, мое собственное — в Лос-Анджелесе — было относительно благополучным. Лишения были скорее эмоциональные, чем материальные, поскольку всегда был дедушка Уильям Эдвард Карри, который мог предоставить кров и пищу, когда очередной брак моей мамы расстраивался.

Пока я не встретила Чарли снова — шестью годами позже и совершенно при других обстоятельствах — дедушка был единственным мужчиной, которого я видела постоянно. Он родился на море, на корабле с британским флагом. Получив образование в Королевском колледже в Лондоне, он отправился в Америку, в 1885 году стал гражданином Соединенных Штатов и в тот же год женился на моей испанской бабушке, Луизе Сеймурфине Карильо, принадлежавшей к известному роду Дона Антонио Луго, одного из первых, испанских поселенцев в Калифорнии. Они обосновались в Лос-Анджелесе, где он с партнером открыл салун «The Barrel House». Благодаря этому заведению и другим вложениям в недвижимость он всегда мог обеспечить семье достойную жизнь.

Их семья состояла из Лиллиан, моей мамы, и ее брата Фрэнка. Лиллиан походила на отца с его британскими, уэльскими и ирландскими корнями, а Фрэнк — на маму-испанку, хотя у обоих были мамины темно-коричневые волосы и глаза. Когда Лиллиан было четырнадцать, ее послали на год во Францию, в монастырь в Фонтенбло. По ее возвращении дедушка, ставший к тому времени диабетиком, ушел из бизнеса и переехал со всей семьей в Голливуд, где купил семь акров земли в холмистой местности, известной как Уайтли-Хейтс. Он первым построил дом в этих окрестностях — здание в испанском стиле, а бабушка посадила вокруг пальмы и другую зелень.

Лиллиан, живой и прелестной девочке с большими выразительными глазами, было восемнадцать, когда она встретила моего отца, Роберта Эрла Макмюррея, на год старше себя, — и влюбилась. Дедушка не был от него в восторге, но после года ухаживаний, происходивших преимущественно в гостиной под неусыпным дедушкиным оком, — они поженились. А через год, в 1908-м, родилась я.

Брак продлился два года в бесконечных ссорах и пререканиях, и по приглашению дедушки, чье недовольство маминым браком еще более накаляло атмосферу, мама, прихватив меня, вернулась жить в Уайтли-Хейтс.

Бабушка никак не выражала своего отношения к маминому браку, это была маленькая, неунывающая женщина, которая, насколько я знаю, не настаивала особенно на соблюдении приличий. Дедушка, напротив, был суровым пуританином и был потрясен, когда услышал, что он и Чарли (которого он в какой-то момент стал презирать, а однажды угрожал убить) — в некоторых отношениях похожи друг на друга. Оба были воплощенными британцами, считавшими, что одежда должна быть вычищена к определенному времени дня, а машина должна быть отполирована к определенному дню недели. Оба, если это удавалось, ели ежедневно одно и то же на завтрак и на ужин. Оба, каждый на свой лад, почитали науки. Когда я стала старше, дедушка начал заставлять меня читать замусоленные экземпляры Диккенса, Теккерея и, насколько я могла осилить, — Шекспира. Хотя мой дед формально не был религиозным, он требовал, чтобы я читала Старый и Новый Заветы, наставляя меня: «Никто не может считать себя образованным человеком, пока не прочтет Библию».

Помимо внимания к моему чтению и убежденности, что я должна освоить хорошие манеры, ничем другим в отношении меня он не интересовался. Очевидно, я для него что-то значила, поскольку время от времени он обнаруживал признаки гордости за меня — он научил меня читать, когда мне было четыре. А однажды он сказал маме: «Эта девочка умна не по годам, схватывает все на лету, не всякий из моих взрослых знакомых так соображает». Но в целом его отношение ко мне исчерпывалось ролью наставника и учителя.

Мама, все еще молодая и хорошенькая, часто оставляла меня вечерами и уходила на свидания. Ей вечно звонили молодые люди, а в глазах светилось какое-то особое кокетство. Мама всегда старалась познакомить меня с очередным поклонником, а тот непременно говорил, какая я хорошенькая, брал меня за подбородок и изображал огромный интерес. Но было ясно, что интерес этот мимолетный, и что тот ждет не дождется, когда останется наедине с мамой. Ни в ком из них я не чувствовала заботы, в которой так отчаянно нуждалась.