Читаем Вишневая онлайн бесплатно

— Ты крупно влипла, Вишневецкая.

Есеня безразлично хмыкнула. Будто она сама этого не осознавала.

Не успел стартовать сентябрь, как деканат вывесил список счастья с должниками, которым грозило распрощаться с университетом в том случае, если те не закроют долги до октября. Угроза была реальной, но мало ощутимой. Казалось, что это не про нее, не про Есеню: не может человек с такой хорошей успеваемостью вылететь со второго курса из-за какой-то незначительной физры. Да и зачем физра в институте, ведь люди кругом вроде бы взрослые и осознанные, и сами вполне могут отвечать за свое здоровье.

Дамоклов меч, опасливо зависший над головой, скорее озадачивал, нежели хоть в малой степени беспокоил. Куда больше Есеню волновал вопрос, как на это отреагирует мать. Озабоченная престижем и успеваемостью дочери, она скорее сожрет ее без соли и перца, чем позволит вылететь так глупо и бездарно.

— Я слышала, Георгич ушел на пенсию. Может, с новым преподом попробуешь договориться?

Ира Исаева, отрада всего факультета, а по совместительству и староста их группы, ткнула Вишневецкую в бок. Есеня с сомнением поджала губы в ответ.

Старик перед уходом на заслуженный отдых серьезно поднасрал всем отстающим своими вечными больничными, из-за которых у должников просто не оставалось шанса всунуть ему в руки хвостовку и слезно умолять о зачете. Не то чтобы Есеня активно пыталась это сделать, и не то чтобы ее это сильно волновало. На благодатной почве из вечных оправданий и на поблажках со стороны деканата выросло огромным сорняком чувство безнаказанности. Однако ультимативное объявление об отчислении острым секатором это чувство сегодня в ней успешно срезало.

— А могла бы просто ходить на пары, как все, — нравоучительно заявила Ира.

— Ой, да не начинай.

Весь путь до манежа Есеня репетировала речь для нового преподавателя: выстраивала логическую цепь из оправданий, замешивала в один котел мольбы и жалость, пыталась хотя бы примерно накидать сценарий их возможного диалога. В сентябрьской прохладе мысли складывались в стройный ряд и неоправданно вселяли уверенность в этом предприятии. Надежды, конечно, было мало, но лучше так, чем совсем ничего.

Запах прелой травы и сырости наполнял легкие и вырывался обратно сквозь сложенные в трубочку губы. Отчего-то с каждым шагом сердце все сильнее заходилось в истерике, громким барабанным ритмом отдаваясь в ушах. Ира всю дорогу беспечно щебетала о чем-то своем и, казалось, просто не замечала напряженности Есени. Та же в свою очередь даже не пыталась вслушиваться в болтовню одногруппницы, целиком поглощенная задуманным планом по вызволению своей бедовой задницы из долгов.

— Сеня, ты оглохла?

Она и правда не заметила, когда Ирина успела подвести свой монолог к логическому завершению и ждала теперь хоть какой-то реакции со стороны Вишневецкой.

— А?

— Про препода нового слышала?

— А что с ним?

За размышлениями она совсем потеряла нить разговора. Такое с ней случалось частенько, что вызывало в людях раздражение. Иру эта особенность скорее веселила, и к отстраненности Есени она всегда относилась флегматично, проявляя немереное терпение.

— Ты чем слушала? — со смехом отозвалась она, — молодой, говорят, красивый.

— Какая разница? — без доли интереса сухо проворчала Есеня, — Будь он старым и уродливым, долги бы никуда не делись.

Молодость и красота не давали никаких гарантий, что человек будет готов пойти на диалог. Отчего-то казалось, что возраст нового преподавателя сыграет против нее и щедро отсыплет еще больше проблем в багаж Вишневецкой. Если бы только в тот момент сама Есеня осознавала, насколько была близка к правде.

Манеж натружено гудел, словно пчелиный улей. На дорожках осваивались первокурсники, едва перебирая ногами по резиновому покрытию. В центре зала синхронно отрабатывали упражнения разношерстные группы. Свистели свистки, клацали тренажеры, голоса гулким эхо уносились под купол. Последняя попытка проникнуть сюда для Есени закончилась полным провалом: Станислав Георгиевич отчалил в очередной бесконечный больничный, а ей оставалось только бестолково носиться по залу в поисках преподавателя, сжимая в руках проклятую хвостовку. В тот момент она надеялась отделаться рефератом и сдачей каких-нибудь прыжков в длину. И надежда эта теплилась в ней до тех пор, пока Есеня не решилась представиться новому преподавателю.

Ира, пожелав удачи, удалилась в раздевалку, Вишневецкая же задалась целью познакомиться до начала занятий, чтобы успеть описать свою ситуацию и вывалить на преподавательский стол весь длинный список из причин и оправданий. Весьма опрометчиво. Или крайне предусмотрительно.

Первой она умудрилась разглядеть его широкую спину и затылок с ежиком темных волос. Пока он сидел, казался совсем безобидным, но стоило только встать и повернуться, как у Есени перехватило дыхание.

— Вишневая? Вот ведь неожиданность.

Знакомый голос, знакомое лицо, знакомые насмешки и до боли осточертевшая кличка, которую она не слышала без малого лет пять. Тело в ответ на реплику конвульсивно дернулось, а глаза медленно проследили путь от искривленных в хищной улыбке губ к прищуренным по-лисьи глазам. У Вишневецкой язык прирос к верхнему ряду зубов, упрямо отказываясь шевелиться.

Миронов Даниил Александрович. Есеня его помнила еще с той пыльной давности, когда посещала спортивную школу и подавала слабые надежды однажды стать мастером спорта по спортивной гимнастике. Когда к имени Дани еще не приставляли в уважении отчество, а сам он без проблем мог оседлать брусья, Миронов называл еще зеленую Сеньку вкусным «Вишневая» и не упускал при этом ни одной возможности напомнить о том, какое она на самом деле неповоротливое бревно. Стоит ли говорить о том, что они никогда не ладили, и конфликты их ни на миг не утихали, пока однажды он внезапно не перестал посещать тренировки, да и сама Есеня не забила на гимнастику большой и толстый болт.

Ну ведь не будет же она умолять его поставить ей зачет? Все это просто дурное стечение обстоятельств. Это наказание. Да, точно. Ее личное наказание за лень и безалаберность. Иначе как объяснить, отчего из всех раздражающих Есеню людей судьба послала самого раздражающего:

— Ну ты и мудак, Миронов.

Сердце заторможено пропустило удар, чтобы затем с удвоенной силой начать проламывать ребра. Сене такой откровенной бывать доводилось редко, особенно с теми, кто был старше ее, даже если по факту те и правда заслуживали сказанного.

— Поосторожнее со словечками, Вишневая, я теперь твой преподаватель, — а он отчего-то на сказанное даже не обиделся, только ухмыльнулся в ответ.

— Ну вы и мудак, Даниил Александрович.

Выпалив это, Есеня трусливо сбежала. Не просто сбежала — вылетела из зала пулей, высокомерно вздернув подбородок. И сделала она это так поспешно, что мысль о произошедшем настигла ее лишь на улице. Схватившись за голову, Вишневецкая обреченно осела на ближайшую скамейку.

«Я точно вылечу из универа», с отчаянием крутилось в голове.

От начала сентября прошла неделя. На зеленых листьях деревьев в парках уже расползлась коррозия осени, трава под ногами потеряла цвет и уныло раскисла от часто идущих дождей. Сегодня, кажется, было первое утро за семь прошедших дней, которое началось не с традиционной угнетающей мороси. Еще по-летнему теплые лучи солнца сладкой патокой сочились сквозь легкий тюль занавесок в комнату, наполняли темные углы сливочным светом восхода и стирали уцелевшие клочки прошедшей ночи.

Есеня утро не любила: ее ранний подъем вводил в непонятное уныние. Хотя кого бы не вводил? Необходимость шесть дней в неделю вставать в семь утра и со сверкающей голливудской улыбкой переться на пары едва ли у кого-то вызывала сладкий экстаз. И даже если такие придурки на самом деле существовали, примыкать к ним она не спешила.

— А почему ты перестала ходить на гимнастику? — пока рот насильно набивался манкой и комом застревал где-то в горле, мама Сени, по обыкновению начинавшая утро с вопросов про успеваемость, именно сегодня решилась сменить тему и переключиться на нечто поинтереснее.

Вишневецкая по-партизански молчала, пробуя языком размалывать осточертевшие до рвотных позывов комочки каши. Манка все же с третьей попытки проскользнула по пищеводу вниз, а у Есени к тому моменту мозг уже сплел сплести целую сеть сопутствующих диалогу с матерью вопросов.

— Ты это к чему? — заискивающе начала она издалека, громко позвякивая ложкой по молочно-белому фаянсу тарелки.

— Да просто интересно, — Елена Владимировна отмахнулась от дочери полотенцем и вернулась к тщательной полировке посуды. — Ты уже лет пять никуда не ходишь.

— Я хожу на занятия, — аргумент был не самым убедительным, но других у Есени не было.

— Это другое, — последовал новый взмах полотенцем, — а про спорт ты совсем забыла. Глянь на себя, сидишь как знак вопроса, ссутулилась вся, бледная, как моль.

Вмиг захотелось закатить глаза в раздражении. Есеня, однако, сдержалась. У матери было не так много тем для диалога: успеваемость, учеба, институт, красный диплом. Когда скудный запас иссякал, она подключала дополнительный канал, отвечающий за придирки с пустого места. Заходил он в беседу, как правило, под соусом «у совершенства нет пределов».

— У меня есть пары по ОФП, — в этот довод Есеня верила еще меньше, чем в предыдущий.

Следовало бы прикусить язык и лишний раз болезненной темы не касаться вовсе, ведь время неумолимо утекало, а вопрос с ее долгами так и остался висеть на гвозде под названием «мудак». Один космос ведал, на какие ухищрения ей теперь придется пойти, чтобы оправдаться перед Мироновым.

Есеня в полной уверенности, что не произносила его фамилию вслух, на следующей фразе матери серьезно задалась вопросом, не открылись ли в ней способности к чтению мыслей:

— А ты почему, кстати, не сказала, что пары у тебя теперь ведет Миронов?

— Не знала, что для тебя это важно, — удивленно ответила она.

— Конечно, важно! Я ж его с пеленок знала. Мама у него замечательная была, помнишь ее?

Его маму она не помнила, да и про самого Миронова вспоминать не хотела бы, особенно за пределами университета. Давняя и малопонятная дружба между родителями ни на сантиметр не сокращала ту пропасть, что царила в их отношениях почти с момента знакомства. Даня был старше и общение с Есеней в приоритетах не держал. Да и весь разговор с матерью сейчас скатывался в сплошную патетику, которая ни на йоту не проясняла, с чего мать так прицепилась к ее физподготовке. Неужели узнала о пропусках?

— Так к чему ты вообще затеяла этот диалог?

— Когда ты собиралась рассказать о том, что тебя отчисляют?

Комок манки застрял где-то в горле и упорно отказывался соскальзывать дальше вниз. Театрально откашлявшись, сама того не желая, Сеня потянулась за стаканом воды и мучительно медленно начала цедить по глотку, пока на стеклянном дне не осталось капель.

— Откуда ты узнала?

— А какая разница? Лучше ты мне ответь, почему не ходила на пары!

Предыдущий год для всей семьи выдался непростым, в особенности для родителей Есени, чем она не преминула воспользоваться в самых корыстных целях, пуская учебу на самотек. Выведывать, как именно мать прознала о долгах, и правда не имело смысла. Важны были только факты. И факт в том, что Вишневецкая застряла в глубокой заднице.

— Мы с отцом впахиваем как ненормальные, чтобы оплачивать тебе учебу, а ты имеешь наглости брать и не ходить! Тебе диплом нужен, Еся, остальное — вещи второстепенной важности.

Если бы внезапно в квартире начался пожар или потоп, или какой другой катаклизм, первым, что схватила бы мать после папки с документами и паспортов был бы Есенин аттестат. Мама ее образование ставила в одну линию с базовыми человеческими потребностями, будто без диплома Вишневецкой грозила незамедлительная остановка дыхания и сердечного ритма. Сама Есеня к этому вопросу подходила с доброй долей скептицизма и мало верила, что отсутствие корочки непременно довело бы ее до паперти и протянутой руки.

— Я могла бы заняться репетиторством, если вас так прижимают финансы.

— Да при чем тут деньги? Я же про другое, — всплеснула руками Елена Владимировна. — У нас ведь был уговор, помнишь? Пока учишься, мы с папой тебе материально помогаем как можем, работать не надо, только учись хорошо. Разве мы о многом просим?

Упрекать, не упрекая — вот, что мать умела лучшего всего. Словно мастер по акупунктуре она с точностью знала, на какие точки следует давить и куда лучше всаживать тонкие иглы, чтобы заставить человека нервничать. Разумеется, Есеня сама была виновником своего положения и наживать долги ее никто не заставлял, но этот порицающий тон матери, словно она опозорила всю семью, вызывал внутри подспудное чувство тревоги и раздражения.

— Да я решу я этот вопрос, мам. Делов-то.

Как ни старалась Есеня выглядеть спокойно, пожимание плечами вышло скорее нервным, чем расслабленным. Мать ее показушность, само собой, не убедила.

— Знаю я, как ты дела решаешь, поэтому я сама поговорила с Даниилом Александровичем…

Оставшаяся часть фразы утонула в нарастающем шуме в ушах, в громкой пульсации крови, в частых и гулких ударах сердца.

— …И он попросил тебя подойти к нему сегодня после пар.

— Зачем ты это сделала, мам!?

Прозвучало это куда истеричнее, чем ей хотелось бы и куда громче, чем она ожидала. От волнения Есеня даже с места подскочила, больно ударив колено о столешницу. На ее неосторожность с не меньшим возмущением звякнула и посуда. Еще бы в девятнадцать лет ее проблемы с учебой решала мама, названивая преподавателям. Не просто преподавателям, Миронову, который раньше дышал и жил одними лишь издевками в отношении Вишневецкой.

— Ну, а что такого? Ты его знаешь, он тебя тоже. И он согласился тебе помочь, — без особой застенчивости пожала плечами мать. — Я все ему объяснила.

— Да я бы и сама могла, я бы… могла… зачем все это? — проглатывая воздух вместе с раздражением, Есеня начала захлебываться гневом. — Ну вот зачем, мам?

Уши и щеки запылали так, что стало жарко. Взрывная волна негодования разошлась по комнате и неосторожно задела Елену Владимировну. Не той реакции она ждала от дочери и не такие слова хотела бы услышать в ответ на протянутую руку. Есеня прекрасно понимала, что она ждала благодарностей, но выдавить из себя то, чего в ее запасах не было, она не могла. Ей будто объявили интервенцию и ждали за это искреннего и чистосердечного «спасибо».

— Ну что ты сама? Что сама? — внутри матери с тихим рокотом словно заводился старый мотор. — Не стала бы ты сама ничего делать. Досидела бы до отчисления. Я что же совсем тебя не знаю, по-твоему?