Читаем Слово предоставляется детям онлайн бесплатно
Слово предоставляется детям
Лидия Чуковская , Лидия Жукова
Документальная литература / Прочая документальная литератураНас интересовали биографии рядовых, обыкновенных детей. Героев мы не искали. Мы ходили из одного Детского дома в другой и стенографировали рассказы ребят, эвакуированных в Узбекистан.
Обрабатывали мы материал в весьма незначительной степени. Это не очерки о детях, - это рассказы самих детей. Уклонения от норм литературного русского языка не смущали нас: наоборот, мы тщательно берегли все местные и индивидуальные особенности речи каждого.
Мы стремились не только возможно точнее сохранить описание фактов, но и довести до читателя самый голос, подлинную интонацию рассказчиков.
Л. Чуковская, Л. Жукова
Лидия Чуковская, Лидия Жукова
Нас интересовали биографии рядовых, обыкновенных детей. Героев мы не искали. Мы ходили из одного Детского дома в другой и стенографировали рассказы ребят, эвакуированных в Узбекистан.
Обрабатывали мы материал в весьма незначительной степени. Это не очерки о детях, - это рассказы самих детей. Уклонения от норм литературного русского языка не смущали нас: наоборот, мы тщательно берегли все местные и индивидуальные особенности речи каждого.
Мы стремились не только возможно точнее сохранить описание фактов, но и довести до читателя самый голос, подлинную интонацию рассказчиков.
Л. Чуковская Л. Жукова
...Я трамваем поехала к отцу на службу, на Соломинку, и сидела у него в магазине, где он служил, и вдруг началась тревога и бомбежка. В магазине большое окно, из окна видно поле, а на поле женщины лежат - загорают. Когда началась тревога и бомбежка, женщины все повскакали с травы, чтобы убежать, но фашистский самолет спустился пониже и стал в воздухе - ну совсем будто бы остановился и стоит в воздухе - и всех женщин по очереди перестрелял, только одна женщина ловкая была, убежала.
Я не хотела глядеть в окно, но мои глаза сами глядели. И вот вижу: женщины опять на землю полегли, только они уже мертвые лежат, а не загорают.
У нас на первое был суп с макаронами. Мать уже налила всем по тарелке: отцу, сестренке - четыре года, пятый - и двум братишкам, а меня вдруг послала во двор за водой: чайник налить.
Я взял чайник, спустился - вижу: самолеты летят. У них и на крыльях и на хвостах всюду были наши звезды. Я только дошел до крана, как засвистело что-то, а потом шипение, грохот, а потом я подбежал - одни камни и черный дым, и нет ни мамы, ни братишек, ни девочки...
Папу я нашел под камнями. Но только у него не было головы и одной руки.
…В один ужасный день загудели сирены, фабрики, заводы, поезда. Над городом появились фашисты. Я был один дома. Я кинулся бежать ко Днепру, чтобы спрятаться в скалистых берегах. Вижу, по другой стороне улицы бежит моя мать. И вдруг промежду нами взорвалась бомба. Моя мать упала, но поднялась и побежала снова. Возле нее взорвались еще две бомбы. Мать опять упала, и гляжу - на этот раз ее ранило: кровь льется по лицу и по боку. Но она встала и побежала опять. Я был уже близко от нее, она мне кричала.
И тут опять третий взрыв. Я упал, и мама тоже. Потом подошел, вижу - она уже мертвая лежит.
Мы с Люсей скакали во дворе через скакалку, а немец вдруг зачал бомбардировать. Он зачал кидать бомбы с часами. Я видела, как одна бомба лежала перед домком. Лежит спокойно, а потом вдруг и домка нету.
Вот сегодня зачал бомбардировать, а завтра нам казали: немец уже не далеко от нас. Мы как услышали, что немец придет, то мы и соседи скорее злапали детей маленьких и бежали поглубже в российские границы.
Мы немца уже видели в 39 году, когда он взял ключ и всех выгонял из квартиры: "Идите, куда схочете, это не наше дело".
Мы с мамой и другие соседи крылися в лесах под деревьями. В домки крыться было нельзя, бо он все кидал в домки бомбы. Мы когда бежали, то по лошакам мертвым и по людям мертвым шли. Ночью мы шли, а днем крылися. Там на мохе лежала одна девочка, так у нее руки, и ноги, и пальцы - все было отдельно. Вот тут девочка, а вот тут нога, а вот тут палец.
А другую девочку немец вбил из пулемета, так мы ее знали. Геничка, у ней волосы были очень белые. Она в соседнем домке жила. Мама ей казала: "Мы тоже будем бежать, Геня, мы пойдем бежать". А она кажет: "Нет, мама, я здесь останусь, я буду умирать на своей кроватке". Мама кажет: "Как! твоя мама бежит, и сестренка бежит - и ты тоже будешь бежать". Но мама за руку ее не взяла, и она вперед бежала сама. Мама несла маленький ребенок на руке. А тут немец начал бомбардировать с пулеметами и эту девочку вбил в голову. Из уха, из носа кровь. Волосы были белые, а стали красные с кровью. И уже не жива. Мама идет, видит: Геничка уже не жива.
Так мы бежим и кроемся, бежим и кроемся. Ставишь ножку, так смотришь, чтобы на мертвого не наступить. Из бомб, из пулеметов вбивали. Мы легли под деревьями, и видно было, как немец с аэропланов шпионов спускал. И танки спускал. Танки не целиком, а частями. А потом эти шпионы скорее, скорее делают танки целые. Тогда мама нам кажет: "Скорее, скорее, скорее, дети, бежим!" А у кого слабое сердце, те злякались и упали на землю.
Я проснулся от того, что загремели стекла. Наш дом стоял между линиями, и стекла всегда тряслись от поездов, но на этот раз они по-другому загремели.
Я оделся и выскочил поглядеть.
Только что перед этим прошел пассажирский четыре тридцать. Я увидел, что четыре тридцать стоит у переезда и горит, а над ним летает самолет. Кругом было много дыма, огня и людей. Горел последний вагон - товарный - и еще один - пассажирский. Самолет полетел в вышину. Черные раненые люди валялись около рельсов. Я боялся на них смотреть. Из вагона выскочила женщина с ребенком на руках. У ребенка маленькое лицо было все в крови. А самолет начал опять спускаться. Я посмотрел, куда бы спрятаться, но остался со всеми. (Тут уже было много людей: кто раненых тащит, кто тушит огонь)… Вдруг что-то засвистело, как свисток, но машинист дернул поезд, и бомба попала не в пассажирский, а в почтовый вагон. Там загорелись посылки, письма и тюки, и сразу сделалось светло, как будто не утро, а полный день. Прибежали мальчики из ремесленного училища и кинулись растаскивать почту. И я с ними кинулся. Я схватил тюк писем, они шевелились и заворачивались у меня в руках, и оттуда, изнутри, вдруг вырвалось пламя и обожгло мне лицо.
Скоро прибыл специальный пожарный поезд. Его вызвал по телефону мой отец.
Володя Андреев, 11 лет, из г. Лида.
Записано 10/II-42 г., в Детдоме № 1, в Ташкенте.
В четыре часа на рассвете мы вдруг услыхали стрельбу. Мы выбежали во двор и увидели со всех сторон дым. Тогда мы начали укладывать вещи. На нашей улице шла стрельба, рвались гранаты, падали бомбы. Отец мой запряг пролетку - он был извозчик - а к пролетке прицепил воз. Мы выносили из дому одёжу и бросали ее на воз. Но некогда было собирать вещи - соседние дома уже горели. Мы все уселись в пролетку и на воз и поехали - папа и мама и все девять детей: один брат парикмахер, один брат портной, Роза, Зуска, я, сестры Геня, Эйда, Шейна и братик Сролик. Город был в дыму. Сквозь дым на улицах метались люди с детьми на руках и с узлами на спинах. Молодые бежали быстро, а старики и дети падали.
Мы доехали до шоссе, которое ведет в Латвию. Там стояли грузовики для беженцев. Их обступила большая толпа народа. Мать закричала нам: "Идите, дети, в грузовики и спасайте себя поскорее, а мы с отцом поедем на возу". И мать стала помогать детям взбираться на грузовик. Тут ее опрокинула чья-то лошадь, мчавшаяся галопом. Мы все заплакали, а мать поднялась и, желая нас успокоить, сказала: "Это ничего, мне не больно".
Я стояла возле грузовика последней. Я ни за что не хотела лезть в грузовик, а хотела остаться с мамой. Но мама сказала: "Идите, дети мои, и спасайте свою жизнь. Вы еще молоды, вы должны еще жить. А мы с отцом уже прожили больше половины жизни". Грузовик трогался, мама кричала "садись!", и я быстро вскарабкалась в машину.
Так мы и уехали, не попрощавшись ни с матерью, ни с отцом.
Больше мы их не видали.
Когда наш детдом эвакуировался, немцы нас обстреляли. Конечно, им отлично видно было, что это дети едут, если только они не пьяные были и не близорукие, но им ведь это все равно: они когда видят движущую точку, то они уже не могут не стрелять.
Только они в нас не попали.
Впереди на подводе ехал дедушка-кучер. Его подвода была вожатая. А потом, на второй, правил Миша Власов - его подвода была подчиненная. Я ехала с дедушкой-кучером на первой подводе. Мы его все любили. Мы его любили потому, что он нам часто рассказывал сказки и военные приключения - он в ту войну был у австрийцев пленным... Он нам говорил: "Где той войне до этой!". И лошадей нам давал из своих рук угащивать.
Вот мы едем и вспоминаем нашу жизнь. Мы в последнее время часто ходили выступать в госпиталь. Нас каждую прикрепили к своему раненому бойцу, и мы своему раненому бойцу читали вслух и дарили подарки - одеколон, папиросы, карандаши, очиночки или еще что... Мой боец был старший лейтенант, его звали Николай, он мне показывал осколок, который у него вынули из груди.
И вдруг мы слышим: летит не наш самолет. Гул у вражеских самолетов страшный, ревущий, завывающий, не такой, как у наших, - у наших гул легкий. Мы, конечно, испугались, но не очень испугались, потому что у нас все, даже маленькие ребята, уже привыкли к бомбежке и к другим событиям. Самолет спустился пониже и начал строчить по нашим подводам - хряс! хряс!- пули некоторые ишли гостряком, а другие рикошетом: покрутится, покрутится и в землю. Ребята закричали: "Ложиться нам? Или как?" А дедушка-кучер говорит: "Станем мы еще перед ним ложиться! Давайте ехать, все целы будем!" И ударил по лошадям. И Миша Власов ударил. Мы едем, а дедушка-кучер нам криком сказку рассказывает, чтобы мы не боялись.
И верно: он в нас не попал, а скоро прилетели наши истребители, и немецкий самолет начал тикать, как дикий тигренок.
Там нам хорошо жилось. У нас в детдоме куры были свои, голуби свои, свиньи свои, кони. Коней доглядал дядя Петя. Он нам на тех конях давал кататься: мы до речки проскачем и обратно. Одного звали Громик, другого Лютра, а третьего Орел. Орла можно бы назвать Ветер - так он быстро бегал. Нам их из колхоза привели. А зато когда у Лютры лошаденок родился - мы его сдали обратно в колхоз.
На огороде у нас редька росла, огурцы, цибуля. А на клумбе мы садили цветы: такие звездочки беленькие и фиалки и самые красивые цветки - граммофончики.
У нас шефы были богатые - управление шахт. К нам приезжал Шестаков на праздники - это такой самый главный в районе. Мы плясали украинскую пляску, и пели, и читали стишки, а он нам привозил кулечки с конфетами и пряниками. Потом шефы нам подарили сад - ну да, целый сад, недалеко от школы. Мы туда ходили вишеньки рвать и абрикосы.
Как началась война, наш директор сразу ушел в армию. Шахту взорвали, чтобы немцам не досталась. А к нам прислали шахтера Петра Ивановича и приказали ему нас в два дня вывезти, чтобы мы тоже немцам не достались.
Только как нас вывозить, если все вагоны заняты Красной Армией и машинами и танками? Тогда железнодорожники сами сделали для нас вагоны. Из угольных платформ. Построили такие будто домики. Всю ночь лил дождь, немец бомбил, а они работали. Их было не дюже много - семь человек. И они построили пять вагонов. Они строили день и ночь, а мы весь день укладывались. Быков резали, кабанов резали, и посуду укладывали, и белье укладывали, и постели укладывали, и хлеба пекли, да еще взяли с собой десять бочек масла и сала.
Вечером, когда уже темно было, мы построились в пары.
Маленьких посадили в бричку. Продукты - на возы. И мы пошли: с Галиной Артемьевной, Марией Михайловной и Петром Ивановичем.
Ох, жалко было граммофончики оставлять и наши комнаты с окошечками ... На станции одни стены стояли. На путях валялись шпалы, рельсы и камни. Нас усадили в вагоны. Там были сделаны такие нары - одни к потолку поближе, другие к полу - мы на них постлали матрацы и одеяла и легли. Ждем, ждем, а паровоза все нет. Лежим и думаем: как там наш домик без нас будет, как наши цветки?.. Потом мы заснули. И пока мы спали, к нам кукушка пришла из Константиновки. Она была маленькая, старенькая, а как дернула - так мы все с нар повалились. Здоровая была, хоть и маленькая.
На другой день мы стояли на станции Дебальцево. И вдруг загудели самолеты. И как застрочат, как застрочат - аж душа прямо в ухах звенит! Пули в колесах защелкали.
Воспитательки велели нам лежать смирно, а мы, которые на верхних нарах, ноги вытянем, упрем в потолок, досочку подымем и глядим. Ничего не видать, воздух, но глядим. А пули по колесам - щелк! щелк! со звоном.
Наши из зениток стали бить и прогнали фашистов. Тогда поезд пошел.
А в те щели мы потом Волгу видели и маленькие пароходы.
