Читаем Как живется вам без СССР? онлайн бесплатно

На краю леса у обрыва, будто статная красавица на подиуме (какова собою!), замерла сосна, крепкая и могучая. Лесник с ходу определит ее возраст — лет сто. Но это по лесным законам — почти молодость. Жить ей еще долго, хотя сучья внизу обломаны, ажурная крона только у вершины. По янтарному стволу уже торчат сухие ветви, а понизу и вовсе — почерневшие от времени ости. Вроде они и не мешают дереву, но и не отпадают вовсе, как бы напоминая, что были когда-то свежими и первыми ветвями у дерева. А это похоже на зарубки первых увлечений и симпатий человека!

Видим, стоит он на лужайке еще мальчишкой, оглядывается с любопытством вокруг, тем более что же там — вдали? Вот потянулся к солнцу, упрятал от ветра свои вихры, тряхнул головой и, ощутив неожиданную силу, побежал на окраину леса. Глядь, и подрос за лето так, что уже не боится ни зимы, ни ветра, ни соседей негожих, от которых теперь легко отмахивается, будто от неожиданно налетевшего хулигана. На другой год росту уже в нем столько прибавилось, что уверенно оглядывает он теперь бугры, овраги и бегающих по лесу грибников.

И вот у ствола крепкого, пахнущего целебной смолой, присел на траву у обрыва паренек уже с девушкой, спустя какое-то время гуляет он тут с дочкой, шустро бегающей за капустницей. Мимо деловито скользит уж, прошел со стадом пастух, крякнула в речной протоке утка, вспорхнул жаворонок, глотнула свежего воздуха береза. Все вокруг ярко, свежо, первородно.

Но с годами эти впечатления увяли, утратили свою значимость и первоначальность, детали тех дней осыпались в забытье, как пожелтевшие хвоинки в траву, где их уже не отыщешь, разве что редкую из них увидишь в сухом покрове.

Я наклонилась и подняла из забытья все, что за долгие годы пережила сама, а со мною и моя страна. Мне не хотелось, чтобы в историческое беспамятство выпали не только лучшие, но и трудные ее страницы, те крепкие ветви огромного сильного дерева — моего государства, которые вдруг насильно отчего-то обломали и выбросили прочь. Однако следы от них, как значимые, важные прежде впечатления, навсегда остались в моей памяти.

Не каждому дано — забыть… Мимолетные впечатления, конечно, теряются, как порыжевшие хвоинки в траве. Но и эти сгоревшие хвоинки — те моменты, которые пережили многие люди в свое время. Им, этим трудным и трагическим мгновениям, и посвящена моя книга.

Первые ростки Новой пролетарской литературы после разрушения Советского Союза… вот они, налицо!

Как-то Хади сказал знакомой девушке:

— Я приехал из страны, где два Нила сливаются в один, а дети играют ананасами в футбол.

— В футбол… ананасами? — изумилась Анна, которая пробовала этот плод раз в жизни, и он показался ей сказочно вкусным. — Вот это жизнь! Где ж такая страна?

— В песках Африки, южнее Египта. Место, где я родился, называется «Деревня у воды», значит на берегу Нила. А ты?

— Я?.. — Анна какое-то время подбирала слова, чтобы романтичнее рассказать о своей родине. — Понимаешь, мама во время войны оказалась в Узбекистане, в итоге я родилась… под гранатовым деревом!

Конечно, девушка умолчала, что родилась в обычном роддоме, в далеком и еще незнакомом для ее матери городе. После родильного дома ее мама со свертком на руках вначале несколько дней спала под вагоном, но через неделю в военкомате дали-таки жилье — комнату в восемь квадратных метров, которую пришлось делить еще с одной беженкой. Когда же кончилась война и многие эвакуированные вернулись в родные места, мать Анны получила большую светлую комнату, под окнами которой в память о переезде и был посажен гранатовый куст с такими чудными алыми кистями по весне, что век не забыть это одно из лучших творений природы.

— В детстве, когда я читала сказку про доктора Айболита и реку Лимпопо, конечно, мечтала попасть в Африку и сорвать банан прямо с ветки, — рассказывала Анна своему спутнику и добавила игриво: — Впрочем, я туда еще попаду, и в голубом платье непременно прогуляюсь вдоль Голубого Нила, а в белом — вдоль Белого Нила.

— Ну, — изумился Хади, — ты сможешь приехать в мою страну?

— Не только в твою страну. Я вообще… — Анна задрала голову, ткнула пальцем в дальний угол Вселенной и безапелляционно заявила: — Я буду вести первый репортаж на Марсе!

— Неужто?! — воскликнул он. — Ну и масштабы у тебя!

— Не у меня, — возразила девушка спокойно. — Это масштабы человечества. А моя страна от него не отстает. Даже впереди прогресса мчится.

К полудню мороз усиливался. Сюда, к глубокому оврагу над рекой, не доносился ни один звук с бегущей поверху дороги.

— Когда я впервые увидел снег, — рассказывал Хади, восхищенно поглядывая на деревья в серебристом инее и кусты, похожие под снегом на огромные белые розы, — то подумал, что с неба падает абрэ, мука, из которой моя мать делает напиток.

— Кто твоя мама? — поинтересовалась Анна.

— Крестьянка.

Дальше он сообщил, что мать его владеет полем, на котором вместе с детьми выхаживает хлопок. Хади тоже в детстве собирал хлопок и помогал продавать его.

— Вечерами мама на молитвенном коврике, просит помощи у аллаха, чтобы перекупщики не обманули ее. В доме четверо детей.

— И помогает?

— Кто?

— Ну, к кому она обращается, стоя на коленях?.. — замялась Анна.

— По-разному. Иногда… мама очень плачет.

— Где твой отец? Почему он сам не продает хлопок? Мужчину труднее обмануть.

Молодой человек замялся.

— Понимаешь, — смущенно объяснил он. — У нас в стране многоженство. У папы еще две жены. В общем, у меня еще много братьев и сестер.

— Бедная женщина, каково ей пришлось! — Анна была в шоке и спросила с болью в голосе: — Как живет, что думает твоя мама, зная, что у мужа она не одна?

— Таковы у нас обычаи.

— Зачем они вот такие?

Будущей журналистке тут же захотелось дать бой на страницах газеты подобным обычаям, чтобы навсегда вытряхнуть мужчин из этой подлой, но очень удобной для них ветхозаветности.

— На земле уже двадцатый век! — возмутилась она.

— В нашей стране это норма… Отец — юрист, нормально зарабатывает, немного своей первой жене помогает.

— Немного? Ему самому немного бы помогать с детьми на руках.

Хади тихо попросил:

— Не надо, это же мой отец…

— Тоже будешь многоженцем? — гневно спросила Анна и повернулась лицом к своему спутнику.

Парень рассмеялся, успокоил спутницу и объяснил:

— У нашего поколения это уже не принято. Мы — цивилизованные ребята. И по нынешней жизни, говорят мужчины, одну жену с детьми трудно содержать и кормить. Не переживай, у меня будет одна жена…

Хади не сводил взгляда с одиноких снежинок, медленно падающих на его темные и теплые ладони.

— Вчера мама прислала письмо, — сказал он и вытащил из кармана конверт. — Она спрашивает, правда ли, что в России люди с хвостами?

— Неужели так и написала? — рассмеялась Анна. — В вашей деревне еще такая дикость?

Подул ветер, ели тряхнули снег на головы прогуливающейся вдоль реки пары.

— Конечно. Так и написала. Маме никто не читал «Капитал», ей с детства читали только «Коран». Грамотности большой в нашей деревне нет. Но маму я свою очень люблю.

Засунув руки поглубже в карманы, студент с гордостью уже рассказывал о том, что его прапрадед был вождем племени, и когда к излучине Нила прибыл отряд англичан, в составе которого был юный и наглый капитан, вождь племени в ответ смело повел своих людей на захватчиков с тесаками и кольями в руках. Конечно, все они погибли. Англичане впервые опробовали на живущих в нубийских песках африканцах автоматы системы «Максим». Спустя много лет тот дерзкий капитан — Уинстон Черчилль — написал книгу под названием «Война на реке», в которой подробно рассказал о тех сражениях. Только забыл рассказать о том, как в те дни его соотечественники косили невинных людей тысячами.

Много древних цивилизаций сменили одна другую в Нубии, и уже первые найденные в ее песках останки свидетельствуют о какой-то борьбе. Пятьдесят восемь скелетов, покрытых тяжелым слоем песка и камней, найденные к северу от Вади-Хальфа, были с повреждениями на костях. Рядом — наконечники стрел. Немало нубийцев, соплеменников храброго вождя, людей в ослепительно белых просторных одеяниях, погибли и в те времена, когда вниз по Нилу уходил последний отряд англичан. Среди погибших опять было немало родственников Хади.

— Я же сам немного помню Вторую мировую войну.

— Каким образом? Вы были далеко от всех фронтов.

— Фашисты, если ты помнишь, пришли и в Африку. Зачем-то им понадобился целый мир. Тогда от нашей долины на помощь египтянам в битве под Аль-Аламейн из нашей провинции послали… сто слонов.

— Что послали?.. — удивившись, спросила Анна.

— Да, да… — подтвердил Хади. — Я помню, как караван шел мимо нашей деревни. Глядя на погонщиков с автоматами в руках, моя мама горько плакала. Я впервые тогда услышал слово… война.

Вагончики метро над белой пропастью шустро бегали с одного берега на другой.

— Нелепо, правда? — понял мысли девушки Хади. — Бронетанковый корпус Роммеля и… сто слонов. Но что еще тогда могла дать моя Нубия? Мы же были колонией. Главное — в другом. Наш народ тоже был против той войны. Среди погонщиков слонов был и брат моей мамы. Он не вернулся, навсегда остался под чужим танком.

Насмешливая улыбка тут же сползла с лица Анны.

— Значит, и у вас почти все мужчины погибали в этих проклятых войнах? — задумчиво спросила она. — Мой отец, артиллерист, погиб на войне в те же годы. Он даже не узнал, что я родилась. Подорвался на мине.

Теперь Хади во всем был понятен Анне. Она словно наяву увидела, как от тяжеленного труда, будто стебелек под косой, падала вечерами его мать. Как в редкие минуты отдыха она радовалась тому, что растут ее дети, как в сыне ее, самом младшем, копятся энергия, мысли, сила. Та сила, которая поможет потом мальчишке вырваться с того пятака земли, на котором — лишь жесткая подчиненность нужде, лютая зависимость от дождя, ветра, песка, то и дело норовящих схватить за вихор и лихо потрепать и человеческий, и хлопковый росток.

— Ответь, — поинтересовалась Анна, — почему ты приехал в Россию?

— Не любил уроков истории в колледже.

— ?!!

— Да, так. Наш учитель истории говорил, что Англия сыграла решающую роль в победе над Гитлером. А я не люблю ложь и сказал ему, что не хочу быть чернокожим англичанином. Не хочу повторять за ним историческую неправду.

— Так и сказал?

— Конечно. Ты даже не представляешь, как мистер Джонс тогда кричал на меня. Он орал мне прямо в лицо, как рабу. Он кричал, что Россия — нищая и никого не могла победить. Тогда я решил, что непременно сам узнаю, что такое Россия.

— И после этого прямо к нам через моря и долины? — опять начала подшучивать Анна.

— Немного не так. Мне повезло, — спокойно ответил Хади и пояснил, что к тому времени, когда он закончил колледж, Молодежная Лига компартии объявила в стране конкурс на поездку в Москву. Конечно, можно было найти ребят и в самой столице, более подготовленных, но десятки коммунистов с черной кожей, рискуя заболеть сонной болезнью, малярией, оспой, пробирались вдоль рек и озер, чтобы и в глухих деревенских местечках найти умных и толковых подростков.

— Тогда был огромный конкурс. Но голову мою, как видишь, заметили.

— Какой скромный, ну прямо… Ландау! — шутливо восхитилась Анна и спросила с лукавинкой в голосе: — Выходит, верно пишут в книгах, что человек из твоей страны непременно строен, высок, горд и имеет собственное достоинство?

— Книги тебе не все сообщили, — в тон ей ответил Хади, — например, то, что наши дети возвращаются из школы на слонах.

Изумлению Анны не было предела.

— Неужто? Вот бы покататься на слоне!

— И ты этому поверила? — рассмеялся парень и не менее девушки изумился тому, что житель России может верить любой ерунде.

— Нас еще спрашивают на встречах, — добавил он, посмеиваясь, — растет ли в Нубии лук и водятся ли у нас обезьяны?

На другой тропке темнокожие девушки учились кататься на лыжах. Они падали, весело смеялись, кидались снежками.

— Ты тоже кое-что о моей Родине не знаешь… — заметила скромно Анна.

— Я уже здесь несколько лет, чего же все-таки не знаю?

— Видишь, ковыляют девчонки на лыжах? А ведь существуют лыжи не только для ног, но еще для локтей и коленей. Они нужны во время войны как дополнительный резерв для выживания.

— И впрямь не знаю! — согласился Хади, пригляделся к незадачливым лыжницам. — Из моей страны девушки! — поздоровавшись с ними, сказал он и добавил: — В медицинском учатся. Знаешь, каково досталось первой медсестре в нашей стране?

Мусульманские обычаи, оказывается, запрещают женщине касаться чужого мужчины, ее в таком случае считают уличной девкой. Сит Хаву родственники мужа выгнали на улицу с маленьким ребенком на руках. Ей в ту пору было… 14 лет.

Анна, конечно, поморщилась, произнесла сердито:

— Ну и дикость!

— Да, — согласился он, — представляешь теперь, сколько сделала наша компартия, чтобы эти девушки могли спокойно учиться в Москве и потом работать в своих городах и поселениях.

В небе прямо над ними мелькнула звезда и погасла. Опять мелькнула и погасла.

— Гляди, спутник-100 летит! Когда я улетал из дома в Россию, запустили только первый.

— Знаешь, о чем мечтали люди, которые многое сделали для того, чтобы мы учились в Москве?

— О чем же?

— Они мечтали дождаться того дня, когда с земли Африки поднимется в небо первый межпланетный корабль!

— Ничего себе!

Молодые люди подошли к маленькой церквушке над рекой, необыкновенно украшавшей набережную своими веселыми куполами. В общежитии студенты с гордостью рассказывали друг другу, что в ней венчался Кутузов.

— Не хватанули у вас лишнего насчет такой мечты? Еще Советский Союз не отправил меня в Галактику, а ты мечтаешь уже о том, чтобы рядом со мной летел межпланетный корабль из Африки.

— Почему бы и нет? — вспыхнул Хади. — Да, — согласился он. — Африка упустила эру пара, эру электричества, но мы, черные коммунисты, сделаем все, чтобы наш континент ничего больше не упустил! Ты хочешь на Марс? Полетим вместе. Будешь варить кашу, штопать плащ-палатку и вести свои репортажи.

— Давай пока опустимся на землю, — предложила Анна. — Скажи, какие птицы у вас летают?

Темные глаза Хади стали вдруг такими бездонными, будто до самого донышка высветили их тонкие лунные блики. От воспоминаний о Нубии он стал каким-то неладным, оцепенелым, будто внутри его что-то кликнуло, почуялось, и нет уже сил увести себя — ум, душу, чувства — в сторону, чтобы хоть на минуту вернуться в реальность.

— Как хочется домой! — жалобно заметил парень.

— Туда вроде и перелетная птица не летит.

— Мужчина без Родины — ноль. Птица, может, и мимо пролетит, но меня дома многие ждут. Я должен вернуться.

Лунные дорожки то и дело ныряли под черные тени берез, которые, будто их собственные впечатления, показывали то темные, то светлые стороны жизни. И в этой жизни, какой бы она ни была, им выпало нынче жить, потому их обоюдное знакомство с миром было бесконечным.

— Скажи, — вымолвил как-то Хади, — ваши республики — это колонии?

Анна оторопела.