Читаем Котенок. Книга 1 (СИ) онлайн бесплатно

Дверной звонок не умолкал — дребезжал настойчиво, будто неизвестный гость будил спящих.

Но я не спал — мне так казалось. Хотя и допускал, что ошибаюсь: всё, что я видел вокруг себя, больше походило на сон — не на реальность. Потому что реальность (в моём представлении) была иной. В ней не было оклеенных дешёвыми обоями стен давно позабытой комнатушки в трехкомнатной рудогорской квартире. Не было этих густых елей и высоких сосен, что покачивали сейчас ветвями за окном. Не было старенького холодильника в кухне и лампового телевизора в гостиной. Моей настоящей реальностью было тускло освещённое помещение отделения интенсивной терапии в больнице Нижнего Новгорода, привычная боль в теле (уже не имевшая одного, конкретного источника) и гул аппарата искусственного дыхания.

Но дребезжание звонка не походило на шум медицинских аппаратов. А урчание в пустом желудке не имело ничего общего со ставшей мне за год привычной болью. Всё не пропадал и островок карельской тайги за кухонным окном, куда я уже около четверти часа заворожено смотрел, силясь осознать произошедшую со мной сегодня метаморфозу. Боли не ощущал. Ноги не дрожали и не подгибались в коленках. Но усталость не исчезла. Пусть она и не была физической. Её я по-прежнему чувствовал даже здесь: в этой новой реальности, в этом медикаментозном сне или в этом наркотическом видении (чем бы ни была квартира моих родителей в городе Рудогорске Карельской АССР образца тысяча девятьсот восемьдесят первого года).

«Кого это там принесло?» — подумал я. Не получил ответ.

Взглянул на покрытые мелкими царапинами наручные часы «Слава» (подарок родителей на мой двенадцатый день рождения). «Вспомнил», что мама вернётся с работы лишь вечером, а отец уже два месяца, как уехал в Первомайск. Я иронично усмехнулся: отреагировал на собственные мысли. Потому что не понимал, как реагировать на них иначе. Ведь я знал: мои родители умерли. Я хорошо помнил, как чуть больше года назад в последний раз приходил к их могилам на Верхнем кладбище в Первомайске. И в то же время… не сомневался: мама придёт с работы в начале шестого — принесёт хлеб, мы вместе будем ужинать картошкой с жареными грибами (в прошлое воскресенье я насобирал ведро подосиновиков — около озера).

Подумал: «Всё так и было. Папа уехал в июле. Мы с мамой свалили отсюда только в ноябре».

Вспомнил, как тридцатого августа ходил за грибами. И то же время: как пятого ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года мы уехали из Рудогорска навсегда: вернулись в родной Первомайск. У деда (маминого отца) в начале того года сильно пошатнулось здоровье — ехать к нам в Карельскую АССР он отказался. Зазывали нас обратно и папины родители. Отцу предложили хорошую должность по предыдущему месту работы — папа и уехал первым: «на разведку». К первому ноября нашлась в Первомайске работа и для мамы. Вот только обмен квартиры затянулся до середины следующего тысяча девятьсот восемьдесят второго года (полгода мы теснились в доме деда — без центрального отопления, с «удобствами» во дворе).

Пронзительный зов звонка не позволил мне углубиться в воспоминания.

— Слышу, слышу, — пробормотал я. — Сейчас открою.

Побрёл в прихожую.

По пути к входной двери не удержался — снова заглянул в зеркало. И опять увидел там круглолицего давно не стриженого очкарика (юношу — не взрослого мужчину, которого я привык видеть в зеркале). Долго на него не любовался: трель дверного звонка твердила, что явились гости. Я ладонью пригладил растрепанные волосы, поправил очки (те сползли едва ли не к кончику носа). Заправил в брюки «любимую» зелёную рубашку: купил её летом в Ленинграде (тот пока не стал Санкт-Петербургом). Пошаркал старенькими отцовскими тапками по полу — добрался до входа в квартиру. Руки привычно щёлкнули замком — я запоздало сообразил, что не посмотрел в «глазок».

«Надеюсь, это не Мосгаз», — подумал я.

Резко распахнул дверь.

Гость вновь потянулся к кнопке звонка. Но не нажал на неё — замер при виде меня. Точнее, это была гостья: невысокая девица примерно моего нынешнего возраста.

«Алина Волкова, — „вспомнил“ я имя этой девчонки. — Мы с ней уже второй год сидим на уроках за одной партой. Сегодня она опоздала на первый урок…»

Вздохнул.

Разглядывал гостью — внешне спокойную и словно сонную (такой она мне и запомнилась).

«Лучше бы мне приснились родители…» — промелькнула мысль.

— Привет, — сказал я.

Выдал реплику — замолчал.

Смотрел на бледное, будто слегка выцветшее на солнце лицо девчонки. Рассматривал «холодные» голубые глаза, присыпанные веснушками нос и скулы, подборок с ямочкой, белую полосу шрама на правой брови. Взглянул на собранные в «конский» хвост густые насыщенно рыжие волосы (с оранжево коричневыми нотками). Прошёлся взглядом по короткой болоньевой куртке, из-под которой выглядывало коричневое школьное платье. Посмотрел на голые порозовевшие от холода коленки и на туфли-лодочки. Отметил, что Волкова вовсе и не «страшненькая», как я считал тогда — в школьные годы. Должно быть, со временем мои понятия о женской красоте изменились. «Или я с возрастом поумнел».

Девчонка гипнотизировала меня взглядом.

Я охотно поддался на гипноз: замер, молчал.

— Здоровались уже, Крылов, — произнесла Алина.

Говорила она тихо и словно нехотя — с лёгкой хрипотцой в голосе.

— Вот, держи, — сказала Волкова.

Протянула мне небольшой чемодан с блестящими серебристыми «защёлками». «Память» опознала в нём мой школьный «дипломат».

— Снежка велела тебе отнести, — сказала Алина.

Она устало вздохнула — будто намекнула, что не обрадовалась этой просьбе.

«Снежка — Галина Николаевна Снежная, — подсказала мне „память“. — Наша классная руководительница. Приняла наш класс в прошлом году. Ведёт уроки литературы. Жена директора школы».

Глаза Алины блеснули подобно двум льдинкам.

Девчонка тряхнула дипломатом (внутри того громыхнуло, словно в погремушке).

— Бери, чего смотришь⁈ — сказала Волкова.

Я вспомнил, что ушёл сегодня из школы с пустыми руками. «Память» услужливо подсказала, что явился я туда «утром» с вот этим самым коричневым дипломатом («голландским» из «настоящей кожи»), подаренным мне полгода назад родителями в честь получения паспорта. Дипломат я оставил «сегодня» в кабинете русского языка и литературы, откуда ушёл посреди урока. Буркнул преградившей мне путь к выходу женщине грозное «отвали». Тогда я не понимал, что происходит. Впрочем, мало в чём разобрался до сих пор. Только теперь я «сообразил», что забыл в школе не только дипломат с тетрадями и учебниками — ушёл и без уличной одежды, которую утром повесил в школьном гардеробе.

«Я позабыл в школе одежду — сюрреализм какой-то… или бред сумасшедшего», — подумал я.

Послушно перехватил у Волковой холодную ручку дипломата.

Спросил:

— А куртка где?

Алина нахмурилась — шрам на её правой брови стал тоньше.

— Что? — переспросила девчонка.

— Я куртку в школе оставил.

— И что с того?

Я не заметил в глазах Волковой ни иронию, ни насмешку.

Махнул рукой.

— Ладно, — сказал я. — Забей. Одежду завтра сам заберу. После уроков.

Мысленно повторил: «После уроков…»

Фразочка показалась мне нелепой.

Я покачал головой.

— Спасибо за чемодан, Волкова.

Встряхнул дипломатом.

Алина повела плечом.

— Снежке спасибо скажешь, — ответила девчонка. — Это она меня попросила.

«Снежке…»

— Обязательно скажу, — пообещал я.

Волкова вздохнула.

— Зря ты ей сегодня нагрубил, — сказала девчонка. — Галочка на тебя обиделась.

Говорила она тихо, без заметных эмоций.

Я пожал плечами.

— Переживёт.

— Переживёт, — согласилась Волкова.

Кивнула.

— Снежка переживает за тебя, Иван, — сказала Алина. — Спрашивала у меня, что с тобой случилось.

Уголки её губ дрогнули, будто Волкова попыталась улыбнуться (безуспешно).

— А я разве знаю? — сказала Алина.

Девица покачала головой.

— Странный ты сегодня, Крылов, — сказала она. — С урока-то ты зачем ушёл?

Я развёл руками.

— Устал.

Громыхнул содержимым дипломата.

Девчонка хмыкнула.

— Устал он…

Выдержала паузу и добавила:

— Бывает.

Мне почудилось, что девица повеселела — Алина будто сбросила с плеч тяжкий груз.

— Ну… тогда я пошла, — сообщила она. — Счастливо оставаться, Крылов!

— И тебе не хворать, Волкова, — произнёс я.

Алина резво развернулась — махнула похожими на лисий хвост волосами, застучала каблуками по ступеням.

Я проводил её взглядом. Прикрыл дверь и вновь подошёл к висевшему на стене в прихожей ромбовидному настенному зеркалу. Заметил на стеклянной поверхности несколько блестящих наклеек. Но не разглядывал их. Сосредоточил внимание на взъерошенном пареньке в больших уродливых очках. Тот смотрел на меня из зеркала настороженно (будто тоже не верил, что является моим отражением), устало. Я поправил средним пальцем широкий пластмассовый «мост», придвинул его к переносице. Круглолицый очкарик проделал то же действие: поправил очки. Или он показал мне неприличный жест? Я покачал головой (и моё отражение проделало то же самое).

«Настоящий ботаник, — подумал я. — Неужто я таким и был?»

Повернул голову: сперва вправо, потом влево. Полюбовался на нос с маленькой горбинкой и острым кончиком — небольшой, не совсем такой, к какому я привык (пока не побывавший в автомобильной аварии). Оскалил зубы — белые, ровные, крупные: «настоящие». Хмыкнул. Парень в зеркале походил на моих сыновей: больше на старшего. И, без сомнения, был точной копией меня — того меня, что остался лишь в воспоминаниях и на фото в школьном выпускном альбоме. Я взглянул на большие и толстые губы («от уха до уха», как говорили мои жёны) и на широко открытые темно-карие глаза. Приподнял очки… но тут же вернул их на прежнее место: без помощи толстых линз я сейчас видел лишь чуть дальше кончика своего носа.

— Круглая морда, огромный рот, — пробормотал я. — Не человек, а очкастый смайлик.

Ухмыльнулся — моё отражавшийся в зеркале иронично скривило губы.

— Буратино, блин…

Я покачал головой. Подумал, что у моего юного тела нашлось и преимущество перед прошлым, постаревшим: явное, заметное. И даже несколько. Во-первых, тот парень, что виделся мне в отражении, не походил на шестидесятилетнего «старикашку» (так я себя величал в больнице). «Ему шестнадцать лет», — всплыла в памяти подсказка. Я вспомнил, как полгода назад получил свой первый паспорт: гражданина Советского Союза. И в то же время не сомневался, что сменил за свою жизнь уже несколько паспортов. В моём последнем паспорте (гражданина Российской Федерации) красовалась фотография сорокапятилетнего мужчины с залысинами и «мешками» под глазами — постаревшим вариантом парня, что смотрел на меня сейчас из зеркала.

Снова оценивающе взглянул на свою заправленную в штаны рубаху (с приколотым к карману комсомольским значком), на плохо отутюженные брюки. Промелькнула мысль, что этот мой наряд (и очки в придачу) будто извлекли из «дедушкиного» сундука для фотосессии в стиле «ретро». «Но никакой инвалидной коляски», — подумал я. Отметил, что мои ноги не казались мускулистыми, но они двигались — не походили на толстые неподвижные макаронины (как в реальности). Я не удержался, подпрыгнул на месте: снова проверил, как слушались моих команд ноги. Вспомнил, как легко они несли меня к дому, а потом и по ступеням на пятый этаж. «Что там нести-то: кожа, да кости», — подумал я.

Поправил очки. И мысленно добавил: «Теперь ещё и слепой, как крот». Вспомнил, что первые контактные линзы я приобрёл только в середине девяностых годов. А откорректировал зрение уже в двухтысячных. Повертел головой: прикинул, что должен делать в этом своём видении (не представлял, сколько времени в нем пробуду, прежде чем очнусь в больнице… если вообще очнусь, конечно). Из прихожей я видел все три комнаты. Уже прошёлся по ним (когда вернулся из школы) и полюбовался на ковры на стенах, на мешанину из разноцветной мебели (часть обстановки мы привезли сюда из Первомайска, часть шкафов и пару диванов докупили уже в здесь, в Рудогорске).

— Ну… и что дальше? — сказал я.

Вошёл в свою комнату, бросил на кровать дипломат (не заглянул в него: не испытал такое желание). Снял со стены новенькую гитару («Купил её этим летом в Ленинграде»). Вспомнил, что в молодости так и не научился на ней играть: инструмент уже в этом в ноябре «погиб»… «погибнет» при перевозке в Первомайск (превратится в гору щепок). Новый инструмент ( Gibson J-35) мне подарил старший сын — через год после того, как я стал неходячим инвалидом. Жизнь для меня тогда замедлилась (в то время мне казалось, что она и вовсе замерла). Но «Гибсон» отвлекла меня от грустных мыслей. И показала, что я напрасно не взял гитару в руки раньше (те три месяца, что ленинградская гитара пылилась на фоне ковра — не в счёт).

В брюках и в рубашке я улёгся на кровать — пристроил музыкальный инструмент на животе. Приласкал руками струны — те застонали, будто пожаловались на жизнь. Я угомонил их жалобы — уже через пару минут струны заплакали в унисон со звучавшими у меня в голове нотами. Не мучил гитару долго: сразу понял, что держал в руках далеко не «Гибсон». Проверил работу пальцев — сыграл разминочный этюд. Отметил, что ленинградский музыкальный инструмент вполне соответствовал моим нынешним умениям. В этом своём видении я не только научился ходить и снова потерял зрение — мои пальцы двигались непослушно, будто никогда прежде не касались струн.

Однако этюд я проиграл — не идеально, но вполне сносно (для новичка — ведь в этом сне-видении-реальности я и был «новичком»). Накрыл струны ладонью — гитара замолчала. Потом вновь оживил струны и исполнил композицию посложнее: лежать в тишине мне не понравилось. Отметил: отвратительно исполнил. Хмыкнул — проиграл мелодию вновь: на этот раз добился узнаваемого звучания. Пальцы будто пробуждались от долгой спячки: медленно, но обретали гибкость, твёрдость и уверенность. Я позволил им работать самостоятельно. Лишь прислушивался к звучанию нот (часто — «фальшивому»). Музыка чуть отогнала усталость — ту усталость, что накопилась во мне за проведённые в больнице месяцы.