Читаем Слово за словом. Благотворительный сборник коротких рассказов онлайн бесплатно

Больше всего Тутуся любит воскресенья, когда не звенят на разные лады будильники, никто не долбится в закрытую дверь туалета и не чертыхается в прихожей в поисках ложки для обуви. По воскресеньям квартира похожа на аквариум – в ней спокойно, безопасно и можно неторопливо плавать туда-сюда до самого вечера. Пахнет вчерашним ужином, солнце лениво пробивается сквозь шторы, запуская новый день.

Обычно Тутуся спит в Санькиной комнате. Тот просыпается всегда рано, но с постели встает последним. Когда у него хорошее настроение, он любит скакать по кровати, размахивая джедайским мечом, а когда плохое – с угрюмым лицом долбит пальцами по телефону, пока Мама не позовет его завтракать. Сегодня у Саньки битва с клонами и осада Звезды Смерти, значит, день будет хорошим.

У Папы по воскресеньям длинный завтрак. В будни он уходит на работу рано, приходит поздно, перекусывает всякой гадостью, поэтому в единственный выходной подходит к еде со всей серьезностью. В девять утра он пьет кофе с шоколадкой, потом жарит себе глазунью из трех-четырех яиц или шакшуку. Под «Непутевые заметки» выпивает большую чашку сладкого чая с молоком, ест бутерброды с колбасой и сыром и только потом торжественно разрезает лимонный пирог, испеченный Мамой с вечера, и медленно, растягивая удовольствие, жует его, начиная с хрустящей, засахаренной корочки. В кухню в это время никому, кроме Тутуси, заходить нельзя, потому что он устал от разговоров на работе и хочет молчать. Тутуся любит забраться под стол, прижавшись мордой к его коленям, и гадать, какое же лакомство ей сейчас перепадет.

Часов в одиннадцать возвращается с прогулки Мама – каждое воскресенье она проходит четыре километра скандинавской ходьбой. Раньше Тутуся любила ее сопровождать, распугивая счастливым лаем голубей и маленьких собак, но с годами осела под столом у Папы. Мама убирает палки для ходьбы в кладовку и идет готовить завтрак для Саньки, чаще просто хлопья с молоком. Сама Мама к еде равнодушна и съедает только яблоко, рассеянно глядя в окно и похлопывая Папу по лысине.

Еще по воскресеньям приходит Козюлина – так называет Санька старшую сестру. Та давно живет отдельно. От Козюлины всегда вкусно пахнет духами, а обувь на таких высоких каблуках, что ей приходится нагибать голову, чтобы войти в квартиру. Потом она снимает свои ходули и надевает тапки с зайцами без ушей.

Уши Тутуся им давно отгрызла.

Так повелось, что Санька – Мамин сыночек, а Козюлина – Папина дочка, поэтому полдня Мама с Санькой мастерят Тысячелетний Сокол из картона, а Козюлина гладит стрелки на Папиных брюках, потому что никто в семье, кроме нее, даже сам Папа, этого делать не умеет. Стрелки у Козюлины получаются острые, как лезвия у коньков, и вечером Санька будет долго кривляться, изображая, как брючина отрезала ему руку.

Но в последнее время Тутусю больше тянет в маленькую комнатку, где живет Бабушка. Там нет воскресений, и все дни похожи друг на друга. С утра до вечера Бабушка смотрит в окно и беззвучно шевелит губами. Пахнет лекарствами и почему-то покоем. Вся эта комната – как одно сплошное воскресенье.

– А, Тутусенька, – радуется ей Бабушка, – пришла, моя хорошая?

Речь у Бабушки невнятная – ее зубы чаще красуются в стаканчике с водой, чем у нее во рту. Бабушка не знает, какой сейчас год, и часто забывает название города, в котором живет. Но Тутусе это даже нравится, и она блаженно дремлет возле старушки, паря в безвременье этой комнаты.

– Мама! – обращается к ней Мама, потому что та ее мама. – Ты опять забыла? Тутуси уже третий год нет.

– Нет? – удивляется Бабушка. – Значит, за мной она приходит…

– Ну что ты такое говоришь! – возмущается Мама и хочет сказать что-то еще, но пучина домашних дел засасывает ее, как пылесос, и она уходит. Жизнь берет свое.

А Тутуся и Бабушка, одинаково прикрыв глаза, остаются нежиться в солнечных лучах, качаясь в своем вечном воскресенье.

– Окей, окей, окей, – Лена всегда повторяла это слово, когда пыталась успокоиться, но оно всегда заводило ее еще больше, – окей. Давай просто представим, что этого сейчас не было. Отмотаем назад, на пять минут назад, на две минуты назад…

– У меня, блядь, вилка в руке, что тут отматывать? – цедил сквозь зубы Марк, то ли от боли, то ли от бешенства.

Из правой ладони у него действительно торчала столовая вилка.

– Надо таблетку сразу выпить, я сейчас дам. Выпиваешь и потом вытаскиваешь. Или давай я?

– Ты ее уже туда запихала, дальше я сам.

– Окей.

Лена начала судорожно рыться в аптечке. Она чувствовала себя отличницей, не успевающей решить все задания в контрольной.

– Вот, анальгин…

– Ты смеешься? – ехидно спросил Марк и, проигнорировав протянутую руку с таблеткой, резким движением вытащил вилку из ладони. Пошла кровь.

Лена заплакала. Даже странно – вот уже вроде бы и чужие, а больно от его боли до сих пор, словно они еще одно целое.

Марк промокнул ладонь салфеткой. На мгновение на ней показался забор из одинаковых лунок, а потом все снова окрасилось красным.

– Ты зачем это сделала?

– Я боялась, что ты сейчас уйдешь, – тихо проговорила Лена.

– Думаешь, вилка могла меня как-то удержать?..

– Прости…

– Может, лед приложить?

Лена сходила на кухню и с виноватым видом принесла замороженную курицу.

– У меня только – вот…

Марк вздохнул и положил ладонь курице на бедро.

– Хорошо смотритесь, – сказала Лена.

– Давай уедем, – шептала она ночью, пока Марк сжимал зубы от накатывающей боли и, не моргая, смотрел на люстру-вентилятор, шумно разбрасывающую воздух по комнате. Его ладонь пульсировала в ее ладони, словно вилка слепила их вместе, как канапе.

– Давай лучше анальгин, наверное.

– Может, еще курицу принести?

– Она уже растаяла, ее теперь только жарить… Куда ты хочешь уехать?

– Домой.

– Мы дома.

– Нет, совсем домой.

Марк усмехнулся в темноте.

– В нашу деревню?

– Не в деревню, а в маленький город. Помнишь, какими мы были, когда приехали сюда?

– Молодыми, – вздохнул Марк, – даже юными, вот и все.

– Нет, – возразила Лена, – дело не в этом. Мы любили друг друга. Я не била посуду, ты не орал, как резаный, если не мог отыскать свои носки. Мы не ссорились из-за денег и не ужинали по отдельности.

– Нам было по двадцать два года. Конечно, мы не ссорились из-за денег, у нас их просто не было.

– Послушать тебя, к тридцатнику все просто должны смириться с тем, что в отношениях наступает пиздец, и жить дальше, – начала заводиться Лена. – Окей, окей, окей.

– Послушать тебя, человека можно остановить, воткнув ему в руку вилку. Мы не сможем вернуться назад такими, какими были семь лет назад. Если что-то менять, то здесь. От смены декораций ничего не произойдет.

– Сколько мы уже пытались?

– Не помню. Помню, что сегодня должен был забрать от тебя вещи.

– Мне показалось, что, если ты уйдешь, я умру, – вдруг сказала Лена, – и я разозлилась оттого, что ты этого не понимаешь.

Она вспомнила те времена, когда казалось, что они сшиты вместе, так крепко – не разорвать. Когда даже минуты врозь были невыносимы. Когда от переизбытка чувств хотелось плакать. Когда от простого касания рукой нечем было дышать.

Куда все делось? Почему остались только горечь и упреки? И почему тогда – и это обиднее всего – боль в его руке до сих пор ее боль тоже?

– Я бы, наверное, тоже умер, если б ушел, – тихо проговорил Марк, – поэтому я остался.

– А я думала, из-за вилки.

– Дура.

Они помолчали. В приоткрытом окне шумела автострада.

– Если ты хочешь быть вместе, надо пробовать здесь, – сказал Марк, – мы не будем сбегать и не будем притворяться, что ничего плохого не было. Не будем начинать все заново.

– А как тогда?

– Будем продолжать. Не обнулять ничего. Не говорить «окей». Завтра запечем курицу, выбросим все вилки. Может, я даже схожу к врачу, потому что рука пиздец как болит…

– Я тебя люблю, – прервала его Лена, приподнявшись на локте и прислонившись лбом к его лбу, – и заткнись ты уже про эти вилки…

Валек ногой толкнул дверь, для приличия присняв большие наушники, с которыми расставался разве что в душе.

– Здрасьте. Я тут компьютеры все к сети подключаю. Побуду у вас пару часов.

В тесной каморке, совсем не похожей на другие кабинеты лаборатории, светили только яркие лампы над двумя небольшими парниками. На грязном столе стоял допотопный микроскоп, валялись пробирки и прочая химическая хрень. Возле всего этого хлама деловито терся лохматый дед. На вид ему было лет двести.

– Вы компьютером-то пользуетесь вообще? Интернет, чатики? – спросил Валек, сдувая пыль с монитора.

– Я занимаюсь селекцией колорадского жука, – важно сказал дед, – это произведет революцию в сельском хозяйстве.

– Класс. Люди придумывают лекарство от рака, но разводить жуков – тоже нормально, – хмыкнул Валек. Тут в каждом кабинете сидел чудик со странной миссией, но дед-революционер был просто Биг Боссом.

– А вы знаете, что колорадские жуки несъедобны для большинства птиц из-за скопления в их телах токсичных алкалоидов солонины, содержащихся в картофеле?

– Их никто не жрет?

– Да! – обрадовался дед. – Я пытаюсь вывести вид жуков, организм которых будет вырабатывать фермент, расщепляющий алкалоиды. Увеличив число естественных врагов жука, можно значительно снизить степень обработки растений пестицидами. Вы представляете, что это значит?!

– Слабо, – признался Валек. Он не выносил лишней информации и уже готов был надеть наушники, когда дед спросил:

– Что это за армянские песнопения доносятся из вашего магнитофона?

– Моя любимая группа, «System of a down», – ответил Валек, пропустив «магнитофон» мимо ушей, – а как вы догадались? Поют-то на английском.

– А вы знаете, что каждой этнической группе свойственны…

И тут Валек все же надел наушники.

Он приходил в каморку несколько дней подряд, настраивая не нужную ни жукам, ни их жучьему богу сеть. Деда он прозвал Троцким за его грандиозные планы.

– Получается, вы создаете этих жуков для того, чтобы их съели птицы? – спрашивал Валек.

– Ученый должен быть беспристрастным, – важничал Троцкий и продолжал нежно сюсюкаться со своими жуками. Особенно он любил личинок – ласково называл их желторотиками и желал приятного аппетита, высаживая в парник.

Наверное, ради великого дела он мог бы скормить им и самого Валька.

– А когда начнется ваша полевая революция?

– Как Леонид Ильич даст отмашку, так и начнется.

– Это директор лаборатории что ли?

Троцкий задумался:

– Можно и так сказать…

Валька снова вызвали через месяц – устранить неполадки сети. На входе его остановил охранник Митрич, обедающий прямо на посту.

– Тут деньги собирают на похороны Жука, можешь тоже дать, сколько не жалко.

Валек понял, что речь идет о Троцком.

– Прикольный был дед, – грустно сказал он, – картошку хотел спасти.

– Да кому нужна его картошка, – заявил Митрич, поедая что-то из макдачного пакета, – щас все эту, гранолу, едят.

– А что это?

– Да хрен его знает. Что-то полезное.

– А его исследования?

– Да какие исследования! У него ж кукушка давно поехала. Ему казалось, что он все еще при совке живет. Главный из жалости подыгрывал ему, разрешал сюда приходить да херней своей заниматься.

– Так вот какого Леонида Ильича он имел в виду… А жуки?

– Себе забери, – разозлился Митрич и рыгнул картошкой фри.

– Мне-то они на кой? – удивился Валек, но, доделав все дела, все же зашел в стариковскую каморку и собрал всех личинок в банку – жалко было несостоявшихся революционеров.

– А это моя любимая песня, – сказал он вечером, приговорив целую сковородку жареной картошки. Банка с личинками стояла тут же, на столе. – Называется «Lonely day». Она могла бы стать вашим гимном.

Личинки не подавали признаков жизни.

– И что мне с вами делать? – вздохнул Валек. – Вы, наверное, голодные! У бабки Мани с соседнего двора по-любому в огороде картошка растет. Но если Троцкий над вами реально поколдовал, вас сожрут птицы. А если нет, кирдык бабкиной картошке…

Личинки продолжали молчать. Валек задумался. У любой революции должен быть шанс.

– Была не была! Бабка все равно вредная. И гранола, говорят, полезнее картохи…

Валек встал и взял банку со стола.

– Вперед, желторотики!

Дома пахло жареными пельменями. Их запах она учуяла еще на лестничной площадке и, шагая до своей двери, молилась про себя: «Только бы не у нас, только бы не у нас». Ася любила жареные пельмени – кто их не любит? – но такое лакомство позволяла себе редко.

Она открыла дверь. Оказалось, у них. Виталик вышел встречать ее прямо со сковородкой – пельмени были жирные от масла, вонючие и, должно быть, безумно вкусные. Ася крепче сжала в руке питьевой йогурт и застонала. С утра ортодонт поменял ей дугу на брекетах, и к восьми вечера зубы вместе с Асиной челюстью уже выкручивались наизнанку от боли, какие тут пельмени.

Красивая улыбка была ее мечтой. Но сначала у родителей не было денег, потом – выпускной, поступление, поиск работы. Ася перестала улыбаться и научилась смеяться в ладошку, но деньги на лечение исправно откладывала. А когда нужная сумма была набрана, Виталик разбил машину. Сама Ася редко на ней ездила, но ему она нужна была для работы. «С кривыми зубами полмира ходит, – сказал Виталик, – а тебя я и такую люблю». Машину починили, а «такая» Ася психанула и взяла кредит на лечение. И теперь каждое посещение ортодонта было еще больнее от мысли, как же она этот долг будет выплачивать.

– Ты же знал, что у меня сегодня прием, – сказала Ася, – и мне больно будет грызть пельмени?

В кухне с характерным щелчком открылась пивная бутылка. Виталик крякнул от

удовольствия.

– Так ты не грызи, – добродушно ответил он, – пей свой йогурт. Я вообще только себе пожарил, полпачки.

Ася, не разуваясь, прошла в комнату и плюхнулась на диван. Из телевизора громко стендапили очередные несмешные резиденты. Виталик лопал пельмени прямо из сковородки, не обращая больше внимания на Асю.

Во вторник нужно внести минимальный платеж по кредитке, в пятницу – за кредит. Если на следующей неделе похолодает, то ей не в чем будет ходить. На работе она запорола месячный отчет, и сегодня ночью, скорей всего, спать ей не придется. По зубам словно кто-то невидимый бил бейсбольной битой. Раньше они были просто кривыми, а теперь еще в дурацких пыточных железках. Хотелось есть – шашлык, бигмак, эти несчастные пельмени. От Виталика мерзко пахло желтым полосатиком и не очень умным мужиком.

От бессилия Ася разревелась.

Она видела это все как будто со стороны, как Волк в «Ну, погоди», когда он оказался в телецентре и за каждой дверью был новый фильм, а дверей было много, и коридор длинный-предлинный. Потом Ася эту дверь закрыла и побежала дальше. Нужно было искать выход и просыпаться.

– Мама! – кричали ей и теребили за плечи с двух сторон. Солнце, тень от пляжного зонтика, шум волн, запах соли.

Близнецы поймали каких-то монстров в раковинах и трясли ими прямо перед ее лицом. Ася шикнула на них: