Читаем Жизнь и смерть Эдуарда Берзина. Документальное повествование онлайн бесплатно
Жизнь и смерть Эдуарда Берзина. Документальное повествование
Документальная литература / Биографии и МемуарыЭдуард Петрович Берзин родился в 1893 году в Латвии, по образованию живописец и архитектор. Кадровый сотрудник ВЧК — ОГПУ — НКВД. Стал известен в 1918 году как главное действующее лицо операции советских спецслужб по разоблачению в Москве заговора английской и французской разведок с целью уничтожения В. И. Ленина и свержения советской власти в России.
Работал в центральном аппарате репрессивных органов. В 1926–1931 годах по заданию Политбюро руководил строительным трестом «Вишхимз», возводившим на Урале, силами заключенных, секретный завод по производству боевых отравляющих веществ для РККА и бумажную фабрику.
В ноябре 1931 года постановлением Политбюро назначен директором специального треста «Дальстрой» на Колыме, который был подчинен «непосредственно ЦК ВКП(б)», то есть лично И. В. Сталину. В 1935-м за успехи в добыче золота на Колыме, также силами многотысячного контингента заключенных, награжден орденом Ленина.
В конце 1937 года в поезде, на пути в Москву, арестован и затем обвинен как предатель, изменник, шпион.
Берзина арестовали в поезде, когда он ехал из Владивостока в Москву. Одетый в форму НКВД чекист вошел в купе и предъявил ордер.
«Ордер № В952. ГУГБ НКВД 17.12.37 г.
Выдан капитану Гравину
Для производства ареста и обыска
Берзина Эдуарда Петровича
Подпись М. Фриновский»1.
Заместитель наркома Фриновский расписался на ордере размашисто, красным карандашом. Около его подписи стоял оттиск гербовой печати: ГУГБ НКВД СССР.
Берзина доставили в Москву, во внутреннюю тюрьму ГУГБ на Лубянке, где произвели его личный обыск, а также обыск вещей, которые находились с ним в поезде. При этом был составлен
«Протокол обыска и ареста 18.12.1937 г.
Берзина Эдуарда Петровича.
Изъяты:
— паспорт №Мб 408299;
— партийный билет старого образца № 0629033;
— удостоверение СНК № 738 на имя Берзина Э. П.;
— орден Ленина с орденской книжкой №890;
— грамота и значок почетного чекиста №573;
— часы-секундомер белого метала;
— портфель желтый кожаный;
— револьверы «Вальтер» калибра 7,65 мм и 82 патрона к нему и «Лигноз» калибра 7,65 и 45 патронов;
— письмо лично Б. Е. Гехтман;
— пижама-пиджак в полоску, шерстяной, ношенный, коричневый;
— брюки галифе темно-синие, ношенные, шерстяные;
— гимнастерка суконная, защитная, новая;
— коробка сигар;
— чемодан большой, черный, фетровый;
— сберкнижка №0980260 с остатком 8 р.;
— сберкнижка №1306 с остатком 461 р. 18 коп.;
— денег бумажными совзнаками на сумму 20023 рубля 35 коп.;
— облигаций 2-ой пятилетки, выпуск 4-го года на сумму 125 руб.;
— денег бумажными совзнаками 11 000 руб.;
Примечание: 11 000 руб., письмо и облигации адресованы Белле Ефимовне Гехтман — запечатаны в пакет печатью №28 ГУГБ НКВД.
Подпись: сотрудник особых поручений сержант Галич
19.12.1937 г.»2.
Первый раз Берзина допросили 22 декабря 1937 года. Протокол этого допроса содержит только стандартные анкетные данные. После этого в дело подшито «Заявление», составленное от имени Э. П. Берзина на имя Наркома внутренних дел Н. И. Ежова. Оно начинается словами: «Я решил дать откровенные показания о своем участии в антисоветской, шпионской, националистической латышской организации».
Приводим выдержку из этого заявления:
«…С Рудзутаком[1] познакомился в 1920 году при следующих обстоятельствах. В 1926 году мне было поручено строить Вишерский целлюлозно-бумажный комбинат. Денег по бюджету не дали, и мне было предложено строить комбинат за счет прибылей лесозаготовок. Покупателя на круглый лес в таком отдаленном районе, как Вишера, трудно было найти. Зная, что лес нужен НКПС, я обращался туда, но там предложили такие условия, которые я не мог выполнить. После я добился приема у Рудзутака. В результате переговоров он предложил купить лес от меня Рязано-Уральской дороге.
После этой первой встречи мне приходилось добиваться приема у Рудзутака как заместителя Совнаркома по делам Вишерского комбината и был у него на квартире в Кремле по указанным вопросам.
Несколько раз Рудзутак приглашал меня к себе на дачу и вообще сделал предложение приезжать на дачу. Я охотно принял такое предложение, ибо за неимением денег не мог нанимать дачу для своей семьи, а летом, когда я бывал в Москве, я по выходным дням выезжал на дачу Рудзутака.
Как-то на даче Рудзутак начал разговор со мной о том, что латышам надо больше сплотиться, строить свою культурную жизнь в Москве лучше, чем до сих пор, и что Латсекция в этом отношении не принимает никаких мер.
…Перед моим отъездом на Колыму в 1931 году, а также, когда я приехал в 1934 году, Рудзутак меня расспрашивал о моей работе на Колыме. Я ему рассказывал, сколько добыли золота и сколько предполагается добывать на будущие годы…»3.
Вышеприведенный документ в «деле Берзина» еще в 60-е годы XX века читал литератор Н. В. Козлов и сделал такой комментарий: «Написано измененным почерком. Подпись не похожа». После просмотра тюремной фотографии Берзина Козлов там же записал: «Борода у Берзина в тюрьме — в белой оправе. Под глазами впадины, окаймленные резкими бороздами — полудужьями»4. Отмечая изменения внешнего облика Берзина и резкие перемены его почерка, Козлов хотел подчеркнуть, что в следственной тюрьме ГУГБ на Лубянке директора Дальстроя подвергли жестоким пыткам. Именно этим объяснялось то, что кадровый чекист, сломленный этими пытками, пошел на самооговор, заявив «о своем участии в антисоветской, шпионской, националистической латышской организации».
После письменного заявления на имя Ежова Берзина следователи оставили в покое почти на месяц. В тюрьме он много думал, перебирая в памяти все, что узнал о Колыме за шесть-лот своей работы директором Дальстроя. История этого края была непростой.
Колыма и Магадан — слова, ставшие известными во всем мире со времен сталинского Большого террора, более семидесяти лет тому назад. В сознании большинства читателей эти географические понятия теперь неразрывно связаны со страшными словами «лагерь» и «политзаключенные».
Но так было не всегда. Еще в начале XX века мало кто слышал о Колыме. Только специалисты знали, что Колымой зовется большая река на северо-восточной оконечности азиатского материка.
В начале 30-х годов двадцатого столетия Колымой стали называть не только реку, но и территорию, к ней прилегающую — огромный край площадью примерно в миллион квадратных километров. Однако в то время слова «Магадан» не знал никто. Такого города не существовало.
Западноевропейские ученые и писатели издавна считали, что этот огромный кусок северной суши составляет часть Сибири. По их мнению, Сибирь — все, что за Уралом. Но российские ученые Сибирь доводят лишь до Байкала. Дальше — Дальний Восток. Так что по российским представлениям Колыма — часть Дальнего Востока.
На сопках, где сейчас раскинулась столица Колымы — Магадан, еще и в начале XX века не было ни одного дома. Здесь, на берегу бухты Нагаева, составляющей один из заливов северной оконечности Охотскою моря, не встречались даже налети. Сопки покрыты зарослями стланика — так зовется низкорослая разновидность вечнозеленой громадины сибирскою кедры. Среди стланика торчали одинокие деревца лиственницы, изуродованные постоянными сильными ветрами, круглый год, как в трубе, дующими здесь.
В эти места, на берег Охотского моря, спасаясь от комаров, летом приходило несколько семейств одной из аборигенных народностей Севера — эвенов. Они ставили две-три летних юрты и пасли на ветру оленье стадо.
На морском побережье кочевники собирали выброшенные волнами многочисленные обломки деревьев и разжигали костер. Слово «морские наносы» по-эвенски звучит как «монгодон». Так между собой называли эту местность коренные жители. Именно так, чуть изменив чужое слово на русский манер, пришельцы из советской России позже назвали родившийся здесь город.
Колыма в начале XX века жила тихой жизнью заброшенной далекой окраины огромной Российской империи. Небольшие народности аборигенов — эвены, юкагиры, орочи, коряки, разбросанные по огромным пространствам сурового горного края, тундры и лесотундры, продолжали жить родовым укладом. Практически здесь не было ни дорог, ни промышленности, ни земледелия. Ни рабочих, ни крестьян, ни капиталистов, ни помещиков.
Все — убого, мизерно, распылено.
На территории в миллион квадратных километров едва насчитывалось с десяток крошечных поселков. До ближайших городов Хабаровска и Владивостока сухопутной дороги не было — расстояние почти две тысячи километров. В летнюю навигацию по Охотскому морю приходили из Владивостока несколько суденышек. А зимой море замерзало, и это сообщение тоже прекращалось.
Даже телеграфной связи с «большой землей» большинство поселков не имело. Полудикая Колыма оставалась отрезанной от основной части страны огромными пространствами непроходимой дальневосточной тайги, тысячами рек, речек и ручьев, пересекающих этот возможный путь.
Оторванность Колымы и Чукотки от огромной части Дальнего Востока по-своему использовали власти царской России: с конца XIX века сюда было сослано несколько десятков противников тогдашнего режима — народовольцев. Среди них были В. Иохельсон и В. Богораз5. Последний стал потом ученым с мировым именем. Он получил такую известность благодаря своим этнографическим исследованиям именно на Колыме и Чукотке.
Ссылка царским правительством революционеров на Колыму не получила большого размаха. В Среднеколымске вместе с Богоразом отбывало срок около пятидесяти человек. На побережье Охотского моря в село Ола было — четверо.
Ссылая своих идейных противников на Колыму и Чукотку, царская администрация наказывала их не только исключительно суровыми условиями жизни, по прежде всего, психологической изолированностью от остального мира. Об этом Богораз писал в 1894 году одному из своих друзей-народовольцев:
«Какое странное душевное состояние — не лень в собственном смысле, а именно равнодушие, отчужденность… Колымск — это особая планета, даже менее зависимая от земли, чем луна, совершенно чуждая ей, глыба льда, брошенная в безвоздушное пространство и застывшая без движения над бездной, где всякая случайная жизнь замерзает и задыхается».
До 1917 года особо опасных политических преступников приговаривали к каторге — таким счет идет на сотни. Большинство же политических царизм отправлял в ссылку, как Богораза и Иохельсона. Но в их положении можно было даже наукой заниматься.
За 50 дореволюционных лет царский режим осудил по политическим статьям 14 тысяч человек. Ежегодные цифры репрессированных даже после первой русской революции не впечатляют.
1906 год — 1139 политзаключенных.
1907 год — 1340.
И так далее.
Большую часть из этой тысячи с небольшим отправляли в ссылку. В том числе и на Колыму.
По условиям жизни ссылка не могла сравниться с принудительным трудом миллионов политических заключенных в советских лагерях. А в лагерях колымских много было такого, о чем в других местах: и не слышали. Недаром Александр Солженицын, знаток советских лагерей, названных им Архипелагом ГУЛАГ, писал:
«Колыма в Архипелаге — отдельный материк, она достойна своих отдельных повествований».
