Читаем Роман с седовласым ловеласом онлайн бесплатно

Атлас

По шкале от одного до десяти, насколько это хреново, что я хочу надрать задницу своему брату? Я не говорю о небольшом толчке, чтобы преподать ему урок. Я думаю о полной старой школе, о сильных ударах, способных выбить из него всё дерьмо. Я задаю себе этот вопрос снова и снова, фантазируя о его кончине. Этот человек только что украл у меня последнее хорошее, что у меня было — мое ранчо. Конечно, я мог бы быть с ним полегче. И готов поспорить, что, если бы я сел и поговорил с ним, он дал бы мне какое-нибудь глупое объяснение, которое, я уверен, имело бы смысл для многих людей здесь. Но они не знают моей ситуации. Они не знают, как усердно я работал, чтобы держать это место под контролем с тех пор, как умерли мои родители… и они, черт возьми, совершенно не знают Денни. Если бы они это сделали, то были бы рядом со мной и выталкивали бы его из ранчо зажженными огнём вилами.

Я делаю глоток водки из бутылки и откидываюсь назад в кресле на крыльце, глядя на склон горы. Ночь холодная, но жаловаться не на что. Придя сюда летом, я буду желать таких ясных ночей, как сегодня, когда воздух свеж и прохладен.

Дверь крыльца распахивается, и Денни выходит, опускаясь на качалку с левой стороны двери. Он в десяти футах от меня, но этого недостаточно.

— Что ты здесь делаешь? — его голова опущена низко, как будто он слишком туп, чтобы осознавать, какой беспорядок устраивает.

Я прищуриваюсь и делаю еще один глоток «Тино»:

— Я расслаблялся. Что ты хочешь?

— Я хочу уладить дела.

— Тогда, я думаю, тебе не следует продавать это ранчо. Ты правда думаешь, что мама и папа хотели бы этого?

Он опускает свое тяжелое тело на качалку напротив меня.

Блядь, я не хочу говорить.

— Мама и папа мертвы уже почти десять лет, — говорит он. — Я думаю, что им теперь насрать на то, что мы делаем.

От его слов мои кулаки чешутся, желая закончить то, что я должен был сделать, как только он пришел сюда.

— Если тебе нужны деньги, так и скажи.

Он смеется:

— Да, всё так просто? У тебя в кармане есть пятьсот тысяч?

— Ты получишь свою половину, как только у меня будут деньги, чтобы отдать её тебе, — рычу я.

— И когда это будет? Еще десять лет? У тебя нет таких денег и никогда не будет.

— Если они тебе так сильно нужны, я возьму кредит.

Он смеется.

— Мы оба прекрасно знаем, что банк не даст тебе кредит.

Чертов ад. Я скреплю зубами, и жар разливается по телу. Он тролль, пиявка, городской парень, высасывающий деньги, у которого с самого начала не было того, что нужно, чтобы управлять этим местом.

— И вообще, куда делись все твои деньги? Я думал, ты живешь высоко на Уолл-стрит?

Он смотрит вниз, затем снова на меня, потирая рукой подбородок.

— Да. — Его спина выпрямляется. — Я просто…

— Скучающий? Нужна новая яхта? Или, может быть, другая вилла? В какой стране на этот раз?

— Я беру то, что оставили мне мама и папа. — Его челюсть сжимается, когда он смотрит в ответ. — Я оказал тебе услугу, позволив жить здесь так долго.

Я встаю с качалки, словно зажженная ракета, мой взгляд пристальный и решительный, направлен прямо на Денни.

— У тебя был выбор вернуться сюда десять лет назад, — рычу я. — Я мог бы продолжать гастролировать с группой. Я же отказался от всего, чтобы вернуться сюда.

Он знает, что до тура моей жизни оставалось два концерта. Шоу в двадцати двух странах со стадионами, забитыми под завязку почти во всех местах. Я вернулся, чтобы управлять ранчо, потому что он не мог решить, что делать. Я не мог вынести мысли о том, что это место развалится или им управляют какие-то незнакомцы. Не после всего, что мама и папа вкладывали в это место на протяжении многих лет. Именно из-за этого ранчо я вообще полюбил музыку. Они всегда пели, играли на гитаре, работали вместе. Черт, я изучал акустику в сарае, пока папа убирал стойла.

— Это был твой выбор, Атлас, — говорит Денни, вставая. Он высокий, но я все равно возвышаюсь над ним. — Мама и папа оставили ранчо мне, потому что знали, что с деньгами у меня дела обстоят лучше.

Это правда, технически. Ранчо зарегистрировано на имя Денни, но они сделали это только потому, что я собирался в турне. Папа сам сказал мне, что они с мамой не хотели, чтобы я оставил то, за что так упорно боролся, чтобы вернуться и работать на ранчо. Они думали, что Денни продаст это место, и мы поделим деньги. Тогда я сказал ему, что никогда не позволю этому случиться. Он знал, как много значит для меня это место, но они думали, что знают лучше всех, и все равно оставили это место Денни.

— Этого не случилось, не так ли? — говорю я. — Я здесь. Я вернулся. Это мой дом. И ты знаешь, чего бы хотели мама и папа. — Я запускаю руки в волосы и смотрю в пол; солнце только начинает садиться. — Я заплачу тебе, когда смогу, но прямо сейчас мне нужно, чтобы ты убрался к черту с моей собственности.

Денни делает шаг ко мне, его челюсти сомкнуты, плечи расправлены.

— Это то, чего тебе постоянно не хватает, старший брат. Это моя собственность. Это ты вторгаешься.

И с этими словами я сорвался и разукрасил его так, как хотел с тех пор, как он приехал сюда.

Кловер

— Мы умрем, — говорит Кассия. Она висит на руле моего автомобиля, как будто от этого зависит ее жизнь. Это не так. У меня все под контролем. Обледеневшая дорога… крутые обрывы? Для меня это ничего. Я выросла в северной части штата Нью-Йорк; мы рождаемся, умея ездить по льду и снегу. Прежде чем срезать браслет с новорожденного, его сначала учат водить машину в метель. Это правда, поверьте.

— Мы не умрем, Кассия. Расслабься. — Конечно, совет человеку, который сходит с ума, чтобы он расслабился, на самом деле никогда ему не поможет. — Мы будем на курорте прежде, чем ты осознаешь это. Закрой глаза и медитируй или что-нибудь в этом роде.

Она бросает на меня возмущенный взгляд:

— Я выгляжу так, будто умею медитировать?

— Хорошая точка зрения.

Я на мгновение отвлекаюсь от дороги, чтобы улыбнуться ей, но она пугается.

— Смотри на дорогу, сумасшедшая леди! Я пока не могу умереть. У меня даже не было секса.

Я быстро поворачиваю голову к ней, затем отвожу взгляд. Я думала, что я единственная девственница, которая была в группе.

— Погоди. Серьезно. Ты тоже девственница?

— Тоже? — она отводит руки от глаз и смотрит на меня. — Ты шутишь. Ты девственница? Святое дерьмо.

Кассия фигуристая, как и я, но она просто очаровательна. Я считаю, что это преступление быть такой красивой.

А я… Я хамелеон. Неуверенная в себе девушка, притворяющаяся уверенной в себе, притворяющаяся, что верю в себя, притворяющаяся тем, что кому-то нужно, потому что я очень боюсь отказа. Это действительно больно. За двадцать пять лет я должна была во всем разобраться. Должна знать, кто я. Я имею в виду, что знаю… ну, вроде того. Я знаю, что я писатель, писатель-романтик. Это действительно лучшая работа для такой девушки, как я. Я могу быть кем захочу, быть с кем захочу, делать все, что захочу, и могу менять это каждый день по своей прихоти. Например, сейчас я пишу о девушке-писательнице, которая находится на отдыхе со своими лучшими подругами. Интересно, что произойдет?

— Ага, — наконец говорю я. — Дело не в том, что я не хотела. Я имею в виду, я была близка к этому несколько раз, но мы отступали по какой-то причине.

Я закатываю глаза на себя. Она одна из моих лучших друзей. Я могла бы сказать ей, что я большой толстый цыпленок, которому невыносима мысль о том, чтобы раздеться перед кем-то. Вместо этого я держу это при себе.

— То же самое. — Она откидывает голову назад и прислоняет ее к сиденью. — Моя мама была замужем больше раз, чем я могу сосчитать. Думаю, это заставило меня и моего сводного брата испугаться. Никто из нас не торопится идти по ее стопам.

— Посмотри, — говорю я, поднимая руку с руля, чтобы указать на вид впереди. Между ними расположен выступ гор и домик с огромными окнами. Падает мелкий снег, и меня окутывает тепло. — Это курорт.

— Ох, вау, — шепчет Кассия, наклоняясь вперед, чтобы лучше рассмотреть.

— Он намного больше, чем я думала, — говорю я. — Я так рада всех увидеть!

— Я тоже!

Кассия улыбается и надувает губу. Кроме меня и Кассии, на этой неделе здесь будут Зои Харт, Мина Ченс, Пейдж Тернер и Эмеральд Ли. Прошел год с тех пор, как большинство из нас находились вместе в одной комнате. Когда твои лучшие друзья разбросаны по стране, это отстой. Мы много общаемся онлайн или по телефону, но это не то же самое, что проводить время лицом к лицу.

Конечно, я не самый общительный человек на свете, но эти девушки другие. Они знают всю изнурительную работу, необходимую для того, чтобы стать писателем, и они знают, что сказать, когда ты просрочила срок и вот-вот на тебя обрушится всякое дерьмо. Кроме того, эти ретриты посвящены не столько работе, сколько созданию новых воспоминаний.

— Черт возьми! — хнычу я, нажимая на тормоза. Шины визжат, и машина дико трясется, когда на дорогу впереди нас выходит массивный красный бык. Он даже не выглядит испуганным. Он просто останавливается прямо здесь, его тёмные глаза лениво смотрят на нас.

Кассия цепляется за руль, когда машина резко останавливается, отбрасывая нас обоих назад. Радио замолчало, и напряжение наполнило машину.

Бык смотрит на нас, не дрогнув.

— Ого, — шепчу я, отмечая огромного здоровяка, который выходит на проезжую часть. Он выглядит рассерженным, как будто опаздывает на ужин, хотя выглядит так, будто заботится о быке на дороге, так что в этот момент достаточно того, что он встал на мою сторону.

Он что-то бормочет себе под нос быку, затем указывает назад, по дороге, по которой они пришли. Бык несколько раз пыхтит, один раз громко фыркает, а затем поворачивает голову обратно в сторону подлеска, как будто свободно говорит по-английски.

— Ладно, — говорю я, паркуясь на оставшейся части подъездной дорожки. — Я думаю, что пойду в бар, чтобы выпить.

— Может быть, я встречу тебя там, — произносит Кассия, ее костяшки пальцев все еще белые от того, что она так крепко хвасталась за руль. — Я хочу сначала немного освоиться.

Я киваю, немного радуясь возможности побыть наедине с собой, прежде чем начнется общение. Я не должна чувствовать себя виноватой из-за этого, но ощущаю. Этот год был безумным по срокам. Один за другим. Было сложно даже найти время, чтобы поехать на этот ретрит, но я знаю, насколько обновленной себя почувствую после этого, потому что мне действительно нужно немного отдохнуть.

Главная стена за стойкой регистрации тщательно продумана, на потолке висит люстра из рогов и окна с видом на долину. Сосны и тяжелый белый снег покрывают землю. Это красиво, словно взято из сцены в книге. Я захожу в свою комнату, быстро принимаю душ и надеваю черное платье длиной до колена и глубоким вырезом. Люди говорят, что я одеваюсь как Долли Партон, но я воспринимаю это как комплимент, даже если она сказала, что смоделировала свой образ по образцу городской бродяги.

Я не уверена, когда приедут остальные девушки, но знаю, что мы встретимся завтра за ужином, и нам еще столько всего предстоит наверстать! Последнее, что я слышала, это то, что Пейдж действительно произвела фурор своими книгами. Я рада отметить ее достижения!

Ресторан в лодже небольшой и деревенский, с невысоким баром и дорогим алкоголем в бутылках, аккуратно выстроенных на полках позади него. Сегодня вечером здесь не многолюдно, за исключением пары в углу, которая целуется и перешептывается, как будто у них медовый месяц, и мужчины с серебристыми волосами. Он сгорбился над стойкой, его большая рука сжимает бутылку пива, как будто его жизнь зависит от того, что находится на дне.

Я подтягиваю стул на противоположном конце стойки и заказываю бокал местного вина с двумя вишенками. Дома все в восторге от здешних вин с тех пор, как я забронировала поездку. Видимо, высота меняет вкус винограда. По крайней мере, мне так сказали.

Бармен, парень с хипстерской внешностью, с длинной бородой, закатанными рукавами и полотенцем, перекинутым через плечо, открывает пробку одной из бутылок и, достав один из бокалов под стойкой, наливает мне, не сводя с меня глаз.

— Откуда вы приехали?

— Нью-Йорк, — отвечаю я, поправляя очки и собирая волосы набок. По большей части я робкая, как черепаха в собачьей будке, но выпрямляю спину и делаю вид, что все наоборот. Я здесь на писательском ретрите с несколькими моими друзьями. Они все ещё прибывают.

— Житель Нью-Йорка, — говорит мужчина рядом со мной с тихим ворчанием в голосе. Он старше, судя по его коже, ему около сорока, хотя его волосы и борода почти полностью седые, так что я могу ошибаться.

— Ты тоже?

Он качает головой.

— Не-а. Родился и вырос в Тахо. Хотя в свое время я там выступал довольно часто. Как и ещё несколько человек в городе, но большинство из них — на севере штата.

— Что за шоу? Может быть, я тебя видела.

Он кивает в сторону сцены и делает еще один большой глоток пива, прежде чем встать со стула, проводя рукой по волосам.

— Когда-то я был в группе… «The Prisoners» (Прим. — Заключённые, пленники, узники), — он смеется. — Звучит гораздо более устрашающе, чем мы были. Я играл на гитаре. Ты…

— Типа, знаменитая рок-группа… «The Prisoners»? Настоящие Узники? — я внезапно начинаю говорить быстро и уверена, что звучу как идиотка, но не могу поверить, что смотрю на настоящую рок-звезду. — Мои родители постоянно слушали ваши песни, пока я росла, — я оглядываюсь на бармена широко раскрытыми глазами, задаваясь вопросом, улавливает ли он все это, но, похоже, его это не волнует. Возможно, он уже знал.

Седой мужчина поднимает брови и кивает с полуулыбкой на лице, направляясь к небольшой сцене рядом с баром.

— В Нью-Йорке, — говорит он, садясь на табуретку и наклоняясь к микрофону. Не могу поверить, что он будет петь. Я достаю телефон и делаю фотографию, чтобы отправить маме. Она сойдет с ума, когда узнает, что я в десяти футах от настоящего Узника!

— Ты слушаешь его музыку? — спрашивает бармен, протирая стаканы.

Я оглядываюсь на него на секунду:

— Немного, но в основном это была тема моих родителей. Ты?

Он протягивает руку:

— Джимми, кстати.

Я киваю и отвечаю рукопожатием:

— Кловер.

— Приятно познакомиться, Кловер. И отвечая на твой вопрос: я знал об «Узниках», но никогда не слушал их музыку. Пока Атлас не начал играть в баре несколько вечеров в неделю. Люди действительно любят его.

Атлас. Такое классное имя. Я возвращаю взгляд на сцену, где он играет тихую мелодию, песню, которая совсем не похожа на гранж-рок «The Prisoners». Она более безмятежна и почти гипнотическая. Я наблюдаю, как он двигает своими большими руками вверх и вниз по ладу гитары, его пальцы удерживают и отпускают проволочные струны, как машина, способная выполнять любые комбинации. Его голос не идеален, но я думаю, именно поэтому он звучит хорошо. Он скрипучий и грубый, как будто полощет гравий.