Читаем Способный ученик онлайн бесплатно
Мальчик — новое приобретение хозяина — выглядит непокорным и упрямым. Не в силах смириться с неизбежным, он рвется из рук охранников и кричит, гневно раздувая ноздри:
— Он не имел права меня продавать! Он мне не отец! Я пожалуюсь наместнику!
Хозяин смотрит на него с любопытством. Подобная наглость редко встречается. Обычно перед ним все гнут спину, а купленные мальчики плачут, просят, иногда гордо молчат, но никогда не угрожают.
Я вздыхаю. Мальчишка несдержан, невоспитан — с одной стороны, хорошо, ибо выдает страстную натуру и горячий темперамент. С другой стороны, работать с ним будет скучно. Кто сопротивляется открыто, тот предсказуем, и сломать его легко. Больше всего возни обычно бывает с молчаливыми, тихими, хрупкими. Один такой умер у меня на руках — без слова, без звука, после недели истязаний. Я был тогда молод, неумел и легко впадал в гнев. По счастью, это был первый и последний мой промах, но все же вспоминать о нем до сих пор неприятно.
— Трудный случай, а, Сафир? — улыбается хозяин.
— Господин ставит под сомнение мои скромные умения? — говорю я с притворным смирением.
Его вопрос — не более чем поддразнивание, проявление хозяйского расположения и благодушного настроя. Я знаю, что он ценит меня, как никого другого, и верит мне, и чувствует страх — не передо мной, а перед тем, на что я способен.
— Наверное, будет много хлопот?
— О нет, господин. Он хороший мальчик и быстро всему научится. К утру будет шелковым и послушным.
— К утру? Сафир, ты просто волшебник!
— Рад служить моему господину, — я сгибаюсь в поклоне.
Наглый мальчишка шипит:
— И не надейтесь! Я все равно не покорюсь! Я свободный…
Размахнувшись, я даю ему пощечину, оборвав на полуслове. Он вскрикивает, пошатнувшись. Если б его не держали, мог бы и упасть, рука у меня тяжелая. Неопытный, несдержанный, непривычный к боли. Да, я был прав, хлопот он мне не доставит.
Мальчишку тащат в "комнату для занятий", как ее называют в доме. Там немного мебели: скамья, кресло, застеленное ковром возвышение, — зато много крючьев, железных колец, цепей и плеток на стенах. Пока мальчишку раздевают и связывают, я наливаю в кубок вина и разбавляю традиционным снадобьем. Очень сильный афродизиак: не только возбуждает, но также обостряет чувства и добавляет сил. Я не стыжусь, что принимаю его — работа выматывает, а мальчиков приходится многому учить, большинство из них никогда не ложились с мужчиной.
Признаться честно, я не люблю мальчиков. Никого из тех, кто прошел через мои руки, я бы не выбрал для своего ложа. Ну, почти никого. Я не жесток, страдания и крики меня не возбуждают, и без снадобья мой член не твердеет при виде исполосованной плетью мальчишеской задницы. Я бы вовсе не засовывал им, но работа требует.
Охранники уходят, и мы остается вдвоем. Довольный, что ноги оставили свободными, он вскакивает, забивается в угол, выставляя перед собой связанные руки.
— Только посмей, только подойди, только тронь, змей проклятый!
Змеей меня обзывает каждый второй. Или каждый первый? Я всю жизнь говорю сорванным сиплым голосом, и мой шепот похож на шипение змеи, а крик — на карканье ворона. Он пытается это скрыть, но я вижу, что мой голос его пугает. На мне только штаны, так что мальчику хорошо видны мои мощные плечи и руки, покрытые шрамами, и это тоже не вселяет в него уверенности.
— До тех пор, пока не выйдешь из этой комнаты, ты должен называть меня «господин», — говорю я.
В ответ он выплевывает ругательство.
Я подхожу к нему, не торопясь, отвожу руки, которыми он прикрывается, и бью кулаком в скулу, так что он стукается головой о стену. Они всегда думают, что я буду щадить их, чтоб не попортить товар перед продажей. Что я не буду бить по лицу, не буду оставлять следов от плети. Что ж, они быстро понимают свою ошибку. Всего-то и нужно, что магическое заживляющее снадобье. Оно недешево, но свобода действий дороже.
Так что я не церемонюсь, когда волоку мальчишку на топчан, по пути награждая пинками и ударами. К чести его, он не перестает сопротивляться, хотя я во много раз сильнее его. Я бросаю его лицом вниз, наваливаюсь всем телом, придавливаю коленями брыкающиеся ноги. Теперь остается только приспустить штаны, достать член и вставить мальчишке. Он девственно-тесный, упругий, узкий, мне приходится применить силу. Он сдавленно пищит, но не сдается, и даже когда я его трахаю, вырывается, пытается уползти, цепляясь за ковер. Так часто бывает. Насилие — тяжелое унижение для мужчины, и от члена в заднем проходе больше страдает душа, а не плоть. Но все же им кажется, что еще можно спастись, можно вырваться, можно все вернуть… и только когда они чувствуют, как внутри становится горячо и мокро, они понимают, что все кончено.
Мне было столько же, сколько этому мальчишке, когда я попал в плен к кочевникам. Я знал, что выживу, если буду послушным, и не сопротивлялся. Я помню, как первый кочевник засунул в меня член и задвигался рывками, и это было не так больно и страшно, как я боялся.
И еще я помню, как он кончил в меня. В это мгновение я изменился навсегда. Я мог бы забыть, как меня трахали, но как мужчина замирает, пока его семя толчками выливается внутрь меня, я уже никогда не забуду. И то, как входит второй, тоже не забывается: легче, чем первый, потому что задний проход растянутый и влажный, такой влажный, что хлюпает при толчках; но больно все равно, больно и противно — ощущать себя дыркой для мужской похоти. Я даже не мог сжать анус, чтобы их задержать, я был раскрытый и мокрый, как шлюха. Они поставили меня на колени и пялили с двух сторон — пока один орудовал членом в заднице, второй трахал в рот. Но голос я сорвал позже.
Ночью им надоело, что моя задняя дверка превратилась в огромную мокрую дыру, и они плеснули туда самогона. Он выжег мне внутренности, как жидкий огонь. Я кричал от нестерпимой боли все время, пока меня трахали, и вместе с сознанием потерял и голос. Сознание утром вернулось, а голос — уже никогда. Человек, первым купивший меня, выторговал большую скидку за мой немелодичный хрип.
Интересно, куда продадут этого мальчишку? Вряд ли в бордель или в наложники, слишком прост с виду, никакого изящества. Отправят на деревенскую ярмарку, и будет батрачить на какого-нибудь крестьянина на поле и в постели. Судя по его рукам и загару до пояса, работа в поле ему привычна. Моя задача заключается в том, чтобы научить его трудиться под мужиком.
Пока что он плохо справляется. Только дрожит и дергается. Вскрикивает, когда я, кончив, вытаскиваю рывком член. Всхлипывает, скорчившись на топчане.
Назидательно говорю:
— Когда господин кончил, следует поблагодарить его за доставленное удовольствие и выразить надежду, что ему было хорошо с тобой.
На мгновение кажется, что он уже сломлен и сейчас скажет все, что требуется. Но нет, он не собирается так быстро сдаваться.
— Делай со мной, что хочешь, извращенец! — рыдает он. — Я тебя ненавижу, скотина!
Непослушный раб должен быть наказан. Рано еще ждать, что он покорно подставит задницу и спину под плеть, так что приходится привязать его за руки к кольцу в стене. Даже вытянутыми пальцами ног он не достает до пола. Через полчаса у него сильно заболят плечи — если, конечно, он будет способен отличить эту боль от боли, причиненной моей плеткой. Я начинаю хлестать его размеренно, не вкладывая особой силы, крест-накрест — плечи, спина, поясница, зад, бедра, снова плечи. Сначала он молчит, потому что сначала вовсе не больно, не больнее, чем порол отец. Ах да, "он мне не отец" — наверное, отчим, а он как раз мог пороть и сильнее. Если сразу начинать с сильной боли, это ошеломляет, лишает способности понимать, что происходит. Я просто хочу, чтобы он усвоил урок, лишние страдания ни к чему.
Мне не видно его лица — он упирается лбом в стену, но я уверен, что он упрямо закусил губу, намереваясь выносить порку мужественно, в гордом молчании. Сейчас важно продолжать в том же темпе, с той же силой, не давая роздыху, чтобы от шеи до колен его кожа начала гореть, а потом саднить. Каждый следующий удар больнее предыдущего, просто потому, что чувствительность повышается, а запас терпения у мальчика иссякает. Теперь он при каждом ударе втягивает воздух сквозь сжатые зубы… а вот он, не сдержавшись, громко ахает… снова стискивает зубы, но уже поздно — испустив один крик, остальные не удержишь. Его вздохи переходят в стоны, сначала тихие, потом громче, он дрожит, шмыгает носом — видно, уже текут слезы, я замахиваюсь сильнее, плетка свистит, обрушиваясь на его задницу, еще и еще раз, почти по одному месту, и он срывается на крик. Я на время откладываю плетку. Нам обоим нужно передохнуть.
Когда я тискаю его ягодицы, он вздрагивает, дышит быстро, как загнанный заяц, тесно сжимает колени, как будто это его защитит. Мои руки гладят его задницу, раздвигают половинки, большими пальцами проводят по ложбинке между ними. Надеюсь, это выглядит достаточно похотливо. Я прижимаюсь к нему, чтобы он почувствовал мой стоящий член, и он чувствует — невольно вздрагивает и пытается отстраниться, вжаться в каменную стену.
— Не бойся, я больше не возьму тебя силой. Ты сам попросишь, и очень вежливо, — говорю я ему на ухо.
— Не дождешься, — сквозь зубы говорит он.
Прежде чем снова взяться за плетку, я рассеянно глажу его по спине, как домашнее животное. Неужели он думает, что он какой-то особенный? Не понимает, что до него через мои руки прошли десятки, если не сотни мальчиков, и каждый рано или поздно покорялся? Почему они не хотят сберечь мне время, а себе — часы унижения и боли? Впрочем, некоторые прикидываются сломленными, послушными, говорят, что будут делать все, что прикажут. Я просто насквозь вижу их мысли: ладно, сейчас сделаю, что он говорит, подставлю задницу, а потом улучу момент… Потом они рыдают: зачем вы меня бьете, господин, я же слушаюсь! Я бью их до тех пор, пока не увижу истинного смирения. Пока они не усвоят урок.
Первый урок мальчик усвоил быстро. Еще четверть часа — и он уже кричит и просит:
— Пожалуйста, господин! Не бейте меня! Я все сделаю! Пожалуйста!
Это же так просто. Мужской член никогда не доставит столько боли, сколько мужская рука с кнутом и плеткой. "Ну, разве больно?" — спрашивал первый хозяин, засаживая мне, пока я хрипел и дергался в путах. "А вот это больно!" — и плетка обжигала мне спину, так что я даже переставал ощущать, куда меня трахают. Но сопротивляться не переставал. Меня били, морили голодом, грозили отдать на забаву солдатам, но все напрасно. Я больше не хотел принимать мужчину по доброй воле. А связанные шлюхи были клиентам не по душе. Вино и дурман-трава помогали делу, но лишь до тех пор, пока я не сунул пальцы в рот, не выблевал отраву на узорчатый ковер и не вцепился клиенту в горло. Хозяин был плохим наставником — или это я был плохим учеником?
— Я же говорил, что ты сам попросишь.
Я отвязываю мальчика от стены, и он бросается на колени, утыкаясь лбом в пол. Из ссадин на его спине выступает кровь, но совсем немного. Особо упрямых я секу до крови, но стараюсь обходиться без крайностей. Служанки потом вымоют пол и постирают ковер, но кровь, на мой взгляд, не добавляет привлекательности моей работе. Я предпочитаю, чтобы текли слезы, пот и сперма.
Мальчишка невнятно что-то лепечет. Поднимаю ему подбородок рукояткой плети и передразниваю:
— "Трахните меня"? "Засуньте в меня свою штуку"? Ты должен говорить красиво. "Подарите мне наслаждение, господин". "Познайте меня". "Позвольте мне удовлетворить вас". Иди на ложе и покажи, как ты меня хочешь.
Он ложится на живот, выставляя исполосованную задницу, и послушно раздвигает ноги, хотя полчаса назад на этом же ложе извивался и проклинал меня. Умный мальчик. Понял, что насилия все равно не избежать, а вот лишней боли избежать можно. В награду я мажу маслом его дырочку, и он даже не кричит, когда я вхожу, только ахает тихонько. Я трахаю его сильно, но не грубо, и повинуясь моим рукам не бедрах, он подмахивает со сдавленным стоном. Кончив, я говорю:
— Ты даже сможешь получить удовольствие, если твой господин захочет. Но раб не вправе ждать удовольствия. Он должен с благодарностью принимать даже боль.
— Спасибо, господин. Чем я еще могу услужить вам?
Голос у него усталый и тихий, в нем дрожат слезы, и при желании я мог бы придраться, но не буду. Он еще научится благодарить искренне и радоваться тому, что господин наконец кончил.
— Налей вина, — приказываю я.
Он встает, пошатнувшись, расставляя ноги пошире, потому что между ними больно и мокро. Сейчас сперма сочится у него из задницы, и это унизительно, будто ты обделался. Он не знает, что бывает намного хуже. После пары десятков солдат из меня два дня текло дерьмо пополам с кровью. Хозяин хотел, чтоб я сдох. Но я был живучий, и ему пришлось продать меня на плантации. Ох, мальчик, радуйся, что тебя готовят для ложа, не для плантаций.
Не поднимая глаз, он приносит чашу с вином, встает на колени, протягивает мне. Руки у него дрожат, и вино плещется в чаше. Я подношу чашу к его губам, и он пьет покорно. Он заслужил маленькое поощрение. Пара глотков вина, и станет теплее, приятнее, и боль поутихнет.
— Покажи, как ты удовлетворяешь себя.
Он вдруг краснеет. Так же, как многие. После того, как их оттрахали во все дыры, они еще могут краснеть! Он отводит глаза и медленно, нерешительно кладет ладонь на свой член. Всхлипывает.
— Простите, господин, — шепчет еле слышно. — Я не смогу… когда смотрят…
Я бью его по щеке, так что у него лязгают зубы.
— Никогда не отказывай своему господину. Ласкай себя, пока не кончишь. Я приказываю.
Стоя на коленях, он тискает свой член, низко опустив голову. Пара слезинок падает на ковер. Или это пот?
— Расставь колени пошире. Еще. Другой рукой потереби сосок. Ну? Где твоя готовность услужить господину? Почему у тебя не стоит?
— Пожалуйста, господин… дайте мне немного времени… пожалуйста…
Я переворачиваю песочные часы и ставлю на столик.
— Я хочу, чтобы ты кончил прежде, чем песок пересыплется. Или будешь строго наказан.
Он, чуть не плача, работает рукой, подается бедрами вперед, поджимая ягодицы. Кажется, даже закрывает глаза, пытаясь представить что-нибудь возбуждающее. Кусает губы. Дышит тяжело, сбивчиво. В юном возрасте есть свои преимущества — у него все-таки встает. Он сжимает член в кулаке и дрочит, задыхаясь. Может быть, даже забывает на мгновение, что с ним и где он, когда с тихим вскриком извергается на пол. Но я киваю на часы, и в глаза его плещется страх: песок давно пересыпался.
— Принеси плетку, — говорю я, и он поднимается с колен и бредет за плеткой, которой я совсем недавно разукрасил его спину и задницу.
Потом я приказываю ему встать на колени, опираясь грудью о топчан. Он повинуется молча, без колебаний, хотя весь дрожит в ожидании новой боли. Сдавленно вскрикивает под ударами, зажимая себе рот ладонью. Но когда я отсчитываю десятый удар и опускаю плетку, он находит в себе силы дрожащим голосом сказать:
— Спасибо, господин. Вы так добры ко мне.
