Читаем Выше Эвереста онлайн бесплатно

Хотя я родилась на одной из самых плоских равнин мира, я всегда считала себя дочерью гор. Не только потому, что горцами были мои предки, — в горах я чувствую себя как дома, но и потому, что горы отвечают — если можно заимствовать слова судьи Г. Д. Кхослы — моим эмоциональным потребностям.

Нелегко определить точно истоки какой-либо эмоции. Что привлекает меня в горах? Красота ландшафта, чистота воздуха, безлюдье или тот вызов, который горы бросают человеку, требуя от него выносливости и находчивости. Возможно, все это, но и еще кое-что. В долинах нас окружают плоды человеческого труда, а следовательно, мы постоянно ощущаем величие человека. Горы создают иную перспективу: человек — это ничтожная крупица, подавленная гигантскими силами природы.

Как бы то ни было, я люблю горы. Как радостно бегать по холмам. Как успокаивает глаза прохладная зелень высоких склонов, одетых в леса, пьянящие ароматом сосен и других деревьев, сквозь которые прокладывает путь человек. А как привлекательны меняющие свой цвет могучие и сильные обнаженные скалы. И наконец, величественные снежные вершины, отливающие золотом и серебром под лучами солнца и застенчиво прячущиеся за дымкой облаков. Меня всегда поражают и радуют в высоких горах дикие цветы, крошечные разноцветные головки которых выглядывают из самых невероятных трещин и уголков, упрямо преодолевая все препятствия.

Майор Алувалиа принадлежит к избранной плеяде людей — тех, немногих, кто стоял на вершине высочайшего пика мира — Эвереста. Он отличился и на поле битвы, защищая нашу родину. Смелость проявляется различно. И майор Алувалиа показал огромное мужество и настойчивость, ведя длительную и упорную борьбу с болезнью.

Сейчас майор Алувалиа делит с нами трудности и беды, радость успехов и горечь неизбежных неприятностей. Помимо всего он и писатель. И с особым удовольствием читала его описание экспедиции на Эверест.

Я очнулся в темной незнакомой комнате. Медленно возвращалось сознание. Словно в волшебном калейдоскопе путалось прошлое с настоящим. Мне грезился Гульмарг (Кашмир) и его снежные горные склоны, по которым я весело катился вниз, и Эверест (на его вершину я поднялся несколько месяцев назад). Неужели с тех пор прошло всего лишь несколько месяцев? Казалось, это было очень давно. Затем все смешалось, и вот я уже готовлю своих солдат к ночному патрулированию. Вот снова я в джипе, который трясется в темноте по проселочной бесконечной дороге.

В комнате постоянно стоял туман, словно все виденное проносилось передо мной в дыму, и тогда оставалась только глубокая безысходная пустота. Когда наконец туман рассеялся и я 15 октября 1965 года — эту дату я установил позднее — открыл глаза, возле моей постели сидели трое. Это были моя мать (она горько плакала), X. К. Сарин, имевший прямое отношение к экспедиции на Эверест, и Нариндер Кумар, бывший заместитель руководителя экспедиции.

Я никак не мог понять, почему плакала мать. Не сознавая, насколько серьезно мое состояние, я решил, что в семье, видимо, произошло какое-то несчастье. Сарин, подперев подбородок рукой, задумчиво глядел на меня и почему-то молчал. Тогда я попытался заговорить с ним сам, но вскоре почувствовал, что не могу произнести ни слова. Я стал пытаться объясняться жестами, но оказалось, что не в силах поднять правую руку. В отчаянии я закрыл глаза и погрузился во тьму.

Когда я открыл глаза, то посетителей около меня уже не было. Возле меня стояла только медицинская сестра. Я заметил, что в носу у меня трубка, в которую сестра вливала шприцем какую-то жидкость. Я чувствовал, как она льется через нос в горло, и, когда глотал ее, мне казалось, что энергии прибавлялось. Я все никак не мог взять в толк, почему меня кормят таким странным способом.

Не сразу я догадался, что со мной происходит. Сестра ушла. В комнате снова оказались родственники и друзья. Я будто и узнавал их, но не мог вспомнить ни имен, ни степени родства. Наконец сообразил, что среди гостей две мои сестры и беззвучно плачущая невеста. Она была в белом сари. Мне так хотелось дотронуться до руки невесты, но я лишь сумел кивнуть головой, стараясь тем самым показать, что со мной, дескать, все в порядке. В комнату вошли еще посетители. Между собой они говорили шепотом. Время от времени меня спрашивали, как я себя чувствую. Эго было бессмысленно, так как ответить я не мог.

Ночью я снова попытался вспомнить все, что со мной произошло. В памяти прекрасно сохранились события последних месяцев, когда я шел на Эверест. Я видел лица друзей, поднимавшихся со мной на вершину, ясно представил себе вид, открывавшийся с Эвереста, и даже снова пережил охвативший нас восторг и ликование. Однако события недавнего времени ускользали из моей памяти. Лишь позднее, во время длительного выздоровления, я все-таки припомнил события того рокового вечера— 30 сентября 1965 года в Кашмире, когда я стоял в темноте на злосчастной дороге.

Только что окончилась индо-пакистанская война, и было объявлено о прекращении огня. Вместе с другими офицерами я участвовал в военных операциях в районе Сонамарга. Придя в сознание, я прежде всего вспомнил капитана Джала Мастера из парашютного полка, человека удивительно приятного. Хотя я познакомился с ним только после поступления в школу, его веселый нрав скрашивал те тяжелые дни. Затем в памяти всплыло лицо майора А. П. С. Чаухана из инженерных войск (я жил с ним в одной комнате). Если бы мы не были знакомы с детства, вряд ли я смог бы подолгу его выдерживать. Настороженно относились к нему и другие курсанты. Пехотный майор Сурат Сингх и я вместе учились в академии. Хотя он был двумя курсами старше, мы дружили. Майор был интендантом нашей роты.

Майор Сурат Сингх, капитан Джал Мастер, майор А. П. С. Чаухан и я вместе ехали в джипе. Внезапно раздался выстрел, и я упал. Оказывается, пуля попала мне в шею. Меня уложили на носилки и на санитарной машине отправили в базовый госпиталь в Сринагаре. Вспоминаю наш путь в Сринагар как кошмар. Вместе со мной в санитарной машине ехали доктор Рой, майор Васудев и мой денщик Шер Сингх. Время от времени я терял сознание, а придя в себя, испытывал невыносимую жажду. Тело мое горело, как в лихорадке. Я кричал:

— Пани! Пани! (Воды!)

Доктор Рой и Шер Сингх попеременно прикладывали мне к губам смоченную в воде вату. Во время тряски в санитарной машине в полусознательном состоянии я то и дело повторял, что надо остерегаться возможного проникновения врага в этот район.

Мы добирались до Сринагара часов пять, и я потерял много крови. Позднее доктор Рой и майор Васудев говорили, что я лишь чудом остался жив. Я очнулся в госпитале в Сринагаре во время переливания крови. Мне вводили еще и глюкозу. Я тяжело дышал, и казалось, кровать ходит подо мной ходуном от каждого глубокого вздоха. Среди посетителей была моя тетка. Она положила мне под подушку портрет Гуру Нанака[1].

— Гуру будет охранять тебя, — сказала она и разразилась слезами.

Я уже мот немного говорить, но сразу же начались ужасные боли, и врач велел молчать. Я пробыл в госпитале два дня, хотя тогда мне казалось, что находился гам всего несколько часов.

Чтобы перевезти в госпиталь в Дели, пришлось положить меня на носилки и отправить в аэропорт, где ждал военный самолет. В аэропорту я на минуту пришел в сознание и услышал обрывки разговора между пилотом и одним из врачей.

— Такая погода, что вряд ли взлетим, — сказал пилот.

— Очень важно доставить майора Алувалиа в Дели именно сегодня. Иначе будет поздно, — заявил врач.

Не успел я вникнуть в смысл этого разговора, как снова потерял сознание. Очнулся я уже во время полета летчик воспользовался небольшим просветом в тучах. Подташнивало. Врач пытался надеть на меня кислородную маску, и тут меня вырвало прямо ему на халат. Я покачал головой, как бы прося прощения. Однако врач спокойно сказал:

— Не волнуйтесь, пожалуйста, — и вытер мое лицо носовым платком.

Наконец меня доставили в Дели и положили в госпиталь. Помню, мне было то очень жарко (температура поднималась выше 40 градусов по Цельсию), то холодно, и я находился в полусознательном состоянии. К губам прикладывали смоченную в воде вату, и сестра то и дело обтирала тело прохладной губкой. Почему-то такое внимание сестры меня раздражало. Мне казалось, что она нарушает приятный сон, от которого так не хотелось пробуждаться. Иногда я думал, что несчастье произошло со мной во время спуска с вершины Эвереста. Тогда почему же Рават и Пху Дорджи, поднимавшиеся со мной на гору, не помогают мне сейчас? В душе теплилась надежда, что я скоро поправлюсь и летом снова отправлюсь в горы.

Врачи решили, что необходима операция. Трахеотомию— разрез дыхательного горла — делал генерал Джозеф, видный хирург и заведующий хирургическим отделением военного госпиталя. Ему ассистировала бригада опытных врачей. После операции я почувствовал себя немного лучше и мог — хотя и с трудом — шевелить руками. Я понял, насколько серьезно мое состояние и что полное выздоровление не наступит никогда. Отныне важной частью лечения был курс инъекций, которые делали каждые два-три часа. Постепенно восстанавливалась чувствительность рук, но это причиняло острую боль в пальцах и кистях. Я все еще оставался беспомощным, не вставал и чувствовал себя опустошенным. В трахее скопилось много сгустков крови, что затрудняло дыхание. Врачи решили эту проблему, введя в дыхательное горло трубку, другой конец которой шел к сосуду, соединенному с небольшим мотором.

Когда включали мотор, сгустки крови отсасывались из трахеи и падали в сосуд. Процесс крайне неприятный. В дополнение к «отсасывателю», так врачи называли это приспособление, они лечили меня паром. Дважды в день грудь и лицо закутывали «водяной рубашкой», чтобы сгустки крови размягчались и легче отсасывались из трахеи. Во время этой процедуры температура поднималась выше 40 градусов по Цельсию, но затем меня обтирали губкой, и вскоре температура падала. Так продолжалось десять дней, и грудь очистилась от сгустков крови. Дышать стало легче.

Был сделан еще один шаг по пути к выздоровлению, когда я смог наконец сам пить фруктовые соки, которые до этого вводили через трубку. Я пытался глотать как можно больше жидкости, но, по-видимому, не совсем удачно, и сестра намеревалась снова прибегнуть к помощи трубки. Хотелось избежать этого во что бы то ни стало, и я прилагал все усилия, чтобы пить нормально. Видимо, мои успехи удовлетворили врачей, так как трубку больше не применяли.

Я был доволен этой победой моего тела и моей воли. Однако далеко не все мне удавалось. Так, например, несмотря на все попытки говорить, я не мог сказать окружающим ничего вразумительного. Отверстие и дыхательном горле искажало слова. Как-то я попытался объяснить, что подушка очень твердая и необходима надувная, но меня никто не понял. Конечно, это мелочь, но тогда она мне казалась важной, и в отчаянии я заплакал от обиды, что меня не понимают. Лишь часа два спустя удалось объяснить, что я хочу, с помощью оригинальной комбинации жестов и звуков. Мой младший брат Соми произносил по порядку все буквы алфавита, и я кивал головой, когда он называл нужную. Гак мы составили то слово, которое я никак не мог произнести.

Эти затруднения длились недолго, трахеотомическую трубку вынули и на рану наложили повязку. Вскоре она зажила, и я начал говорить. Я ликовал, хотя не мог еще долго разговаривать, так как от напряжения терял сознание.