Читаем Двор чудес онлайн бесплатно

Kester Grant

A COURT OF MIRACLES

В оформлении макета использованы материалы по лицензии ©shutterstock.com

Copyright © 2020 by Guild of Letters LTD

© Артюхова Т., перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Дизайн обложки Екатерины Климовой

Гильдия Удачи

ФОРТУНА БЛАГОВОЛИТ НЕГОДЯЮ

Окан Малони, барон гильдии

Гильдия Попрошаек

ЛЕГИОН ПРИЗРАКОВ

Орсо (Мертвый барон), барон гильдии

Гильдия Убийц

ВЕЧНЫЙ СОН

Шарлотта Кордей, баронесса гильдии

Гильдия Наемников

КУСАЕТСЯ ЛИ БЕШАНАЯ СОБАКА?

Рим Темам, барон гильдии

Гильдия Контрабандистов

МАТУШКА СЕНА, БРАТЕЦ КРЫСА

Нихуан, баронесса гильдии

Гильдия Хранителей знаний

ИСТИНА В ЧЕРНИЛАХ

Гайятри Комаид, баронесса гильдии

Гильдия Воров

БЕРИ, ЧТО ПОЖЕЛАЕШЬ

Томасис Вано, барон гильдии

Гильдия Плоти

ПЛОТЬ В ЦЕПЯХ

Каплан Ленуар, барон гильдии

Гильдия Мечтателей

МЕЧТАЕМ О МЕЧТЕ

Адлен Йельс, барон гильдии

Вот законы Двора чудес, древние и истинные, как небо;

Пусть процветают все Отверженные, соблюдающие их,

И умрут те, кто осмелится их нарушить.

Все Отверженные равны перед законом Двора чудес – здесь не признаются ни кровь, ни раса, ни религия, ни звание, ни имя.

Все Отверженные свободны – при Дворе чудес запрещено рабство.

Барон и баронесса гильдии – это ее отец и мать. Их слово – закон для всей гильдии.

Держитесь своей гильдии, чтобы получать защиту и помощь.

Предводители гильдий вступают в переговоры, когда благополучие гильдии или всего Двора чудес под угрозой.

Нападения на членов другой гильдии рассматриваются как военные действия.

Если ваши действия ставят под угрозу благополучие Двора чудес, барон вашей гильдии должен принять необходимые меры, чтобы обезопасить Двор.

Чада Двора чудес находятся под защитой, во-первых, барона своей гильдии, а во-вторых, самого Двора.

День – это время врагов Двора, Тех-кто-ходит-днем, знати и жандармов. Чадам Двора чудес лучше всего работать ночью.

Для того чтобы войти в Дома других гильдий, необходимо разрешение.

Совершайте преступления ради выживания, процветания и пользы гильдии, но не ради удовольствия.

Все люди могут делить свою добычу только после того, как подобающая доля отдана барону гильдии.

Не забывайте о самых слабых среди вас; гильдия должна обеспечивать всех своих чад.

Соблюдайте законы, иначе вас ждет неизбежное и скорое наказание.

«В 1160 году Изенгрим Вепрь был назначен старшим прево Парижа. В его задачи входило поддерживать порядок на улицах Парижа, которые тогда были местом темным и неподвластным закону. Он начал жестокие нападения на самые бедные районы города, на приюты попрошаек, воров и бездомных, убивая или сажая в тюрьму всех, кто встречался ему на пути. Люди, спасшиеся после таких нападений, больше не могли никому доверять, потому что Изенгрим повсюду запустил своих шпионов из числа продажных служак.

Чтобы защитить себя, Отверженные нашего города создали девять гильдий: Воры, Попрошайки, Убийцы, Игроки, Наемники, Контрабандисты, Проститутки, Опиофаги и Хранители знаний. Бароны всех гильдий собрались, чтобы создать Двор чудес, подобный братству, связанный законами, которые они написали.

Среди Отверженных города были ломбардцы, корсиканцы, мавры, африканцы, магрибы, моголы, цыгане, китайцы, евреи, османы, японцы, а кроме того, прокаженные, калеки, больные, старые и те, кого обвиняли в колдовстве. Их презирали и от них отказывались прево, король и вся страна. Но всем им были рады в приюте Двора чудес, под крышей которого все равны и свободны».

Голод. Невыносимый голод, пожирающий изнутри, заставляющий покорно ждать Вечной Смерти, которая неизменно приходит за всеми.

Время перед рассветом, тишина и темнота вокруг. Тела умерших от голода ночью выложили на мостовую; утром их соберут повозки. У мертвецов широко открыты глаза, но они ничего не видят, ничего не слышат, ничего не чувствуют и ничего не боятся. Они напоминают мне мою сестру, Азельму.

Азельма, которая никогда не плачет, проплакала два дня подряд. Она не могла ни есть, ни спать. Я испробовала все, даже сказала, что сейчас придет отец, вечно пьяный и всегда злой. Но она и тогда не двинулась с места, она ничего не слышала, ничего не чувствовала и ничего не боялась.

Наконец, она перестала плакать. Последние несколько часов она пролежала на кровати, глядя куда-то вдаль. Не отвечала на мои вопросы и даже не смотрела на меня. Кажется, уж лучше бы плакала.

Раньше Азельма будила меня, шепча на ухо: «Viens, ma petite chatonne»[2], я прижималась к ней, чтобы согреться, а потом она расчесывала меня и помогала одеться.

Сейчас я без нее выбираюсь из кровати и переодеваюсь, дрожа от холода: натягиваю платье, которое уже становится мне коротковато. Наскоро расчесываю волосы щеткой и заплетаю кривую косичку. Мочу лицо ледяной водой, которую наливаю из тяжелого фарфорового кувшина, потом оглядываюсь на нее. Она лежит на боку: глаза открыты, но она ничего не видит.

В это время на постоялом дворе тихо. С минуту я колеблюсь, но она не шевелится, поэтому я иду вниз, хватаю ведро и снимаю с крючка у двери шаль. Это шаль Азельмы, для меня она слишком большая, но идти до колодца далеко, а на улице холодно. Не люблю ходить одна в темноте, но нужно.

На улице от ледяного ветра у меня сразу перехватывает дыхание. Я спешу к колодцу, стараясь не смотреть на тела, лежащие по обочинам. Дойдя до колодца, опускаю в него ведро, а наверх вытягиваю полное, тяжелое; ручка впивается в мои онемевшие от холода пальцы.

Обратная дорога мучительна. Я осторожно продвигаюсь вперед, при каждом выдохе изо рта вырывается облачко пара. При каждом выдохе я думаю о сестре, и страх пожирает меня изнутри.

Добравшись до постоялого двора, я дрожащими руками опускаю на пол ведро и облегченно вздыхаю. Наливаю немного воды в кастрюльку и ставлю на огонь, потом оглядываюсь по сторонам. Нужно вымыть пол, хотя как ни мой, из него никогда не выветривается запах пролитого вина; в тусклом свете видно, что комната завалена грязными тарелками, кувшинами и пивными кружками – без уборки не обойтись.

Я вытерла сотни тарелок, пока Азельма брызгала в меня мыльной пеной. Я уворачивалась и ныла, а она морщила нос и отвечала: «Котята ненавидят воду».

Вздохнув, я решаю начать с пола. Швабра слишком для меня тяжелая, и уставшие руки болят еще сильнее, но я с усилием двигаю ее вперед-назад. Может быть, если смогу смыть эти грязные пятна, заодно избавлюсь и от тошноты, поднимающейся откуда-то из желудка.

Сестра, сестра…

Прошлой ночью отец ничего не сказал, когда Азельма не вышла из комнаты третий раз подряд. Он будто забыл о ее существовании – что-то мычал себе под нос, весело постукивая большими пальцами по столу. Даже бросил мне кусок теплой булочки, и это было настолько на него не похоже, что я не смогла заставить себя ее съесть. Кажется, в городе нет муки даже для того, чтобы испечь хлеб, не говоря уже о булочках, так что я понятия не имею, откуда он ее взял. Мой отец – Вор; в своей жизни он украл множество дорогих украшений и кошельков с золотом, гораздо более ценных, чем этот кусочек теста. Но какой толк в золоте и украшениях во время голода?

В животе все сжалось и заныло от запаха выпечки, но страх, поселившийся глубоко в костях, был гораздо сильнее голода, поэтому я отнесла хлеб Азельме, и теперь он черствеет на выщербленном блюдечке у ее кровати.

От мытья пола у меня покраснели руки, над бровями собираются капельки пота, но я все еще дрожу. Раз Азельма не ест, значит, скоро она будет лежать вместе с теми телами на улице в ожидании повозки, которая собирает их по утрам. Но у нее нет жара, я проверяла. С ней происходит что-то другое, что-то ужасное. И это еще хуже, ведь сейчас я ничего не могу сделать, чтобы исцелить ее. Чувствую себя котенком, как меня обычно и называет Азельма: маленькой, хрупкой, с лапками, которым не устоять под сильным, ледяным ветром.

Я слышу какой-то звук на верхней ступеньке и поворачиваюсь: там стоит Азельма – одетая, причесанная, и смотрит прямо на меня. Я должна бы ощутить облегчение, но от ее выражения лица мне становится не по себе.

– Я здесь закончу, – говорит она бесцветным голосом. – Ты должна найти Феми.

Я должна быть рада тому, что можно больше не мыть пол, но вместо этого только сильнее сжимаю в руках швабру и хмурюсь. Почему это я должна найти Феми Вано, того, кого все называют Посланником? Он приходит и уходит когда ему вздумается и вечно шепчет что-то отцу на ухо. Бормочет что-то Азельме, от чего она смеется. Но еще не рассвело, и постоялый двор совсем пуст; отец храпит у себя в кровати. Почему я сейчас должна привести сюда Феми? Почему мы не можем закончить уборку вместе, как обычно?

Азельма спускается по лестнице и забирает у меня швабру. Сестра всегда очень хорошо говорит, и голос у нее сладкий как мед. Посетители любят ее за это, а еще за то, что она симпатичная и добрая. Но сейчас, хотя она и говорит спокойно, ее слова впиваются в меня как ножи.

– Приведи его к задней двери и не говори об этом никому. Ты меня слышишь?

Я киваю и неохотно направляюсь к двери.

Азельма всегда просит меня надеть шаль, спрашивает, не нужно ли мне пальто. Всегда велит быть осторожной и не задерживаться по дороге. Но сейчас она отворачивается, не сказав ни слова. Я не знакома с этой суровой девушкой. Это не моя сестра. Это нечто другое, призрак с телом моей сестры.

Я вызываю Феми свистом, которому он меня научил, и он вдруг появляется неизвестно откуда, выныривает из полумрака.

– Котенок, – говорит он и вежливо наклоняет голову, но у меня нет времени на церемонии, так что я просто хватаю его за руку и тащу к постоялому двору.

Азельма смотрит на меня пустыми глазами и велит соскребать воск со столов в специальный горшочек, чтобы можно было потом расплавить его и наделать новых свечей. Она выскальзывает на улицу через заднюю дверь, чтобы поговорить с Феми, а я на цыпочках пробираюсь на кухню и влезаю на высокий красный табурет, на котором сижу всегда, когда мою посуду. В окно мне видно только их макушки. Они стоят, прижавшись к стене.

– Он скоро придет, – слышу я голос Феми.

Повисает долгое молчание. Потом начинает говорить Азельма, и я слышу горечь в ее голосе.

– Отец будет торговаться, как обычно. Пока они будут заняты, ты должен забрать ее. Никто не заметит, что она исчезла.

– Мы можем убежать! – Феми в отчаянии повышает голос. – Можем спрятаться…

– Никому не удавалось спрятаться от него. Думаешь, мы успеем далеко убежать до того, как он нас найдет? Даже если сможем сейчас бежать, мы обречем на гибель и ее, если возьмем с собой – рано или поздно, когда он придет за нами. А если оставим ее здесь, на кого, как ты думаешь, падет весь отцовский гнев? Кого он может отдать Каплану, чтобы успокоить его или наказать меня?

Азельма качает головой, потом поворачивается к окну, как будто чувствует, что я смотрю на нее. Я приседаю, чтобы она меня не увидела.

– Феми Вано, ты шептал мне много ласковых слов и сладких сказок, – говорит она, и я успеваю поднять голову, чтобы увидеть, как она нежно гладит его по щеке, – но там, куда я отправляюсь, не бывает слов. Если мне повезет, я все это забуду. Поклянись костью и железом, что ты найдешь для нее защитника.

Феми поднимает руку, сверкает лезвие ножа, и на его ладони появляется длинная темная полоса, в которой, как черные алмазы, набухают капли крови.

– Мое слово, моя кровь, – говорит он. – Клянусь костью и железом.

Она кладет голову ему на грудь, и ее голос становится ласковым.

– Я дорога тебе?

– Конечно, ты ведь знаешь.

– Тогда не плачь обо мне, – говорит она. – Я уже мертва.

– Нет, не мертва. Мертвые, по крайней мере, свободны…

Когда Азельма входит в дом, ее лицо похоже на маску. За ней тащится Феми. Как и у его магрибских предков, приплывших сюда из Африки, его густые волосы заплетены в скрученные косички. В любую погоду он закутан в тяжелый коричневый плащ, с вечными следами от дождевых капель, с потрепанными краями, и кажется, будто это не плащ, а широкие сложенные крылья. Его темная кожа – как отполированная медь, нос немного крючковат, глаза всегда сверкают золотом и яростью, но сейчас они налиты кровью.

Азельма делает мне знак. Я беру ее за руку; у меня рука маленькая, а у нее – холодная; она ведет меня вверх по лестнице обратно в нашу комнату.

На кровати разложены какие-то старые тряпки: одежда на мальчика, слишком большая и поношенная.

Она решительно осматривает мою щуплую фигурку. Взгляд задерживается у меня на лице: она смотрит так пристально, будто ищет там что-то.

– Dieu soit loéu[3], ты не симпатичная, – говорит она ледяным тоном.

Азельма права. Сама она мягкая, с приятными изгибами, а я – костлявая и угловатая. Единственное, что нас роднит, – это оливковая кожа, доставшаяся нам в наследство от «черноногой» женщины, которая нас родила. Когда я была маленькая и холодные зимние ветры бились в стекла так, что казалось, будто это злые духи пытаются ворваться к нам в дом, Азельма обнимала меня своими мягкими руками и рассказывала истории.

– О чем тебе рассказать, котеночек? – спрашивала она.

– Расскажи о нашей матери.

Отец всегда говорил, что она просто крыса, раз бросила нас и взвалила ему на шею.

– Женщина, которая нас родила, не наша истинная мать, – говорила Азельма. – Наша мать – Столица.

Но даже тогда я понимала, что это не Столица подарила нам оливковую кожу и черные волосы.

Сейчас взгляд Азельмы падает на толстую косу, которую я попыталась сама себе заплести. Она протягивает руку, я подхожу к ней. Она ласково и проворно расплетает мне косу и начинает расчесывать волосы.

– Наша мать, Столица, недобросердечна, – говорит она и перехватывает мои волосы одной рукой. – Быть девушкой в этом городе – значит быть слабой. Навлекать на себя множество несчастий. Эта Столица не милостива к слабым. Она посылает Вечную Смерть, чтобы отделить хилых от сильных. Ты и сама это знаешь.