Читаем Двенадцать замечаний в тетрадке онлайн бесплатно

«Двенадцать замечаний в тетрадке» — повесть молодой венгерской писательницы Катали́н Надь. Героиня повести, ученица шестого класса Мели́нда, живая, наблюдательная девочка с острым умом и непокладистым характером, переезжает из провинции в Будапешт. Новая школа, новый коллектив встречают девочку. Не так легко входит она в этот новый коллектив. К тому же и в ее семье складывается не все просто.

Писательница сумела убедительно рассказать о подлинных жизненных проблемах, вставших перед Мелиндой, венгерской школьницей наших дней, и в этом немалое достоинство повести.

Это мое первое замечание. Я схватила его сразу же по приезде в Пешт, в тот самый день, когда меня записали в новую школу.

Ты не знал моего Тату, да я и не хотела, чтобы узнал. И потому, когда ты спросил про него, буркнула: «Не ваше дело!» Как раз накануне мама сказала, что выходит за тебя замуж. И я ненавидела тебя.

Новая школа мне понравилась — до этого в Пеште не нравилось все. Хотя настроение у меня в тот день было ужасное: идти в школу записываться пришлось с Тантикой, а я настроилась идти с мамой. Уже два месяца я жила в Пеште, но ни разу за это время мне не удалось поговорить с мамой как следует. Мама вечно пропадала в своей больнице, только что не жила там. А когда приходила наконец домой, с нами обязательно торчала какая-нибудь из тетушек. Спали мы все в одной комнате; но и на кухне и в ванной, куда ни пойди, не удавалось ни минутки побыть одной. У нас вообще как-то так получается — мы постоянно толчемся все вместе, и от этого все у нас нервные. В тот день, когда надо было записываться, мамино дежурство в больнице приходилось на вторую смену, но она поменялась с другой медсестрой, чтобы пойти со мной в школу. Я очень обрадовалась этому — поняла, что и она хочет наконец побыть со мною один на один. Как ни странно это звучит, но я не знаю мамы. Тебе известно, что меня с двухлетнего возраста воспитывали дедушка с бабушкой, и жили мы в Тисааре. Мама приезжала к нам, правда, каждый месяц, но я полюбила ее не в эти приезды — полюбила по рассказам Таты: он так о ней говорил всегда, что не любить ее было нельзя. Даже незнакомую, даже издали. Но, как ни верти, а все же странно, если у человека только к тринадцати годам появляется мама по-настоящему, так, что ее каждый день можно потрогать рукой. Значит, надо как можно скорей познакомиться! Но это оказалось никак, ну никак невозможно, и все из-за тетей! Потому что обе тети явно решили, что сами займутся моим воспитанием.

Началось все с записи в школу. Мама, бедняжка, уже оделась, чтобы идти со мной, как вдруг Тантика объявила, что отведет меня в школу сама: она, мол, лицо объективное и лучше объяснит директору школы все сложности моего воспитания. Так и сказала. Расческа остановилась у мамы в руках. Она непонимающе уставилась на Тантику, но спорить не стала. Печально и послушно переоделась и включила стиральную машину. Когда ей грустно, она всегда берется за стирку. Но почему мама обязана поступать так, как желает Тантика? Почему не сказала, что я — ее дочь и что новая школа и вообще вся новая жизнь здесь — это наше с ней общее дело?.. Но она промолчала, а меня, конечно, не спросили.

Школа мне все же понравилась. Понравились металлические ручки на парадных дверях и кружевная колотушка, действительно кружевная, хотя и металлическая. В парадном было прохладно и приятно пахло. Женщина в синем халате аккуратно сметала опилки на каменном полу. Вот такой же запах опилок и стружек стоял в столярной мастерской Таты. Жаль, что не бывает одеколона с этим запахом, я бы, как стала взрослой, только его и покупала. Все двери были из какого-то особенного черного дерева: тогда я еще не знала, что наша школа — архитектурный памятник. Я все оглядывалась на таблички: хотелось отыскать седьмой класс, в котором придется учиться. Но Тантика не позволила терять время, она тащила меня за собой, словно таксу на поводке или малышку из детского сада.

— Где здесь директор? — спросила Тантика нянечку; голос у нее был нетерпеливый, требовательный.

Нянечка поглядела на нее с удивлением, но ответила спокойно:

— Налево, пожалуйста, вторая дверь.

Мы вошли. Комнатка была небольшая, в ней едва поместились письменный стол да несколько стульев. Зато стены веселили глаз: они были сплошь в полочках и подставках, уставленных вазами, подсвечниками и целым зоопарком из пластилина. За столом, спиной к двери, сидела молодая женщина, стройная и тоненькая, как восьмиклассница. Она сосредоточенно вычерчивала какой-то график. Тантика ледяным тоном проговорила:

— Я ищу директора. Очевидно, мне указали неправильно.

— Директор я, — спокойно отозвалась тоненькая женщина и встала.

Пока Тантика излагала причины нашего прихода, я не отрываясь смотрела на директора. У нее были огромные черные глаза, брови же начинались у переносицы и убегали к самым вискам. Гладкая кожа лба, гладкие волосы… Прическа под мальчика словно удлиняет голову. Директор была восхитительна и странно знакома. Ну конечно же: ведь она вылитый Тутанхамон!

Первый раз в жизни я влюбилась именно в Тутанхамона, фараона египетского. То, что жил он четыре тысячелетия назад, нимало меня не смущало. Ему исполнилось восемнадцать лет, когда он стал фараоном Египта, и — внезапно умер. По обычаю, тело его набальзамировали и похоронили в таинственной Долине фараонов. Но все это было для меня не интересно — вернее, интересно лишь из-за его золотой посмертной маски, которую поныне хранят в каком-то музее и которая достоверно свидетельствует, как прекрасен и юн был Тутанхамон. Сколько скульпторов ваяли эту необыкновенной красоты голову! Где-то увидел такую скульптуру и Тата. Он был столяр-краснодеревщик и умел чудесно резать по дереву; как только выпадала свободная минута, он тотчас садился вырезать какую-нибудь фигурку. Но Тутанхамон удался ему лучше всего — в него я и влюбилась.

А Тантика между тем с ходу перешла к «сложностям моего воспитания». Однако Тутанхамон прервала ее:

— Прошу вас, присядьте!

Меня она подозвала к себе и слегка обняла за плечи. Руки у нее тоже оказались красивые. Эх, вот бы мне такие ногти! И чтобы тоже с лунками полумесяцем… Мои пальцы, к сожалению, похожи на сосиски, но грызть ногти я прекращаю — это я решила тут же.

А Тантика все говорила:

— …Словом, обращаю ваше внимание: девочка исключительно упряма. Судите сами: не пошла, например, на похороны дедушки. Предпочла шататься невесть где. А ведь любила его, по крайней мере, так считалось…

Хоть бы рухнуло сейчас все — и стеллажи эти, и горшки с цветами! Да кто же может понять, как было у нас с Татой?!

— Вы ее тетушка, не правда ли? — опять прервала Тантику Тутанхамон.

— Да. Сестра ее матери. Нас три сестры. Я самая старшая, глава семьи, так сказать. Живем, слава богу, все вместе. Сейчас вот и девочку взяли к себе. Я чувствую особую ответственность за ее воспитание. Тем более, что я ее крестная мать, на моих руках кропили ее святой водою.

Тантика говорила красиво, изысканно. Видно было, что она чрезвычайно этим озабочена, тем более что Тутанхамон слушала ее очень внимательно. Да только неправду она рассказывала! Никто меня не крестил, не кропил никакой водой. Однажды мы говорили про это с Татой: я спросила его, как все было, потому что ребята в школе стали об этом что-то шушукаться. Тата сказал, что наша семья неверующая и потому меня не крестили. И все это знали. Но старшая мамина сестра, которая вообще не видела меня новорожденной, потому что жила в Пеште, решила все же быть моей крестной. И даже послала крохотный золотой крестик, когда я родилась. Ей написали, что носить крестик и тому подобное я не буду и не надо на этом настаивать. Тогда она вместо крестика прислала сережки. Но Тата не допустил, чтобы мне прокалывали уши. Он сказал, что это варварский обычай и глупая мода. Тантика оскорбилась и потребовала сережки обратно. С тех пор она носит их сама, носит и сейчас, хотя они уже давно стали малы ей, и мочки ушей так и наплывают на них.

Когда-нибудь я расскажу Тутанхамону, как все было на самом деле.

— …Другой ребенок, повстречавшись со смертью, рыдает так, что его и не унять. А эта преспокойно с кошкой возилась…

— Ну хорошо, я записываю Мелинду в седьмой класс с музыкальным уклоном, — встала Тутанхамон. — Ты ведь и в тисаарской школе занималась музыкой, да? На каком инструменте?

— Тарогато[2]. И свирель, — успела ответить я; за все посещение мне впервые удалось вставить слово.

— Тарогато! Тоже мне инструмент! Романтические пережитки! — возмутилась Тантика.

— Нам как раз очень не хватало тарогато в оркестре, — решительно прервала ее Тутанхамон.

Мне так хотелось, чтобы Тутанхамон и со мной поговорила! Но она была занята только Тантикой, хотя Тантика ей не понравилась, я это видела. Потом она дала мне билет в театр.

— Сегодня восьмиклассники идут в оперу на дневной спектакль. Опера Фе́ренца Эркеля «Бан Банк»[3] — для них учебный материал. Но из седьмых классов тоже идут многие, а уж из музыкального само собой. Вот там и познакомишься со своими одноклассниками. Просто повезло, что оказался свободный билет, один учитель не смог пойти…

— В таком случае, до свидания, рада была познакомиться! — Тантика была сама любезность. — Да, вот еще: мне известно, что телесные наказания в школе запрещены. Однако у меня иное мнение на этот счет. Я-то знаю: ребенка надо приручать совсем как жеребенка. Надеюсь, мы понимаем друг друга?

— Не думаю, — холодно проговорила Тутанхамон. — Дети не жеребята. В детях нужно видеть людей.

Тантика продолжала еще рассыпаться в любезностях, а я быстренько попрощалась, выскользнула в коридор и забралась в узкую нишу — в старину там стоял, вероятно, рыцарь в доспехах или, на худой конец, какой-нибудь святой. Стена была совершенно ледяная, она так и жгла мне спину. Но я стояла не шевелясь и все повторяла про себя, что этого не может быть: Тутанхамон не могла знать Тату. Но как же так? Почему же тогда она говорит точь-в-точь как он?