Читаем В грозный час онлайн бесплатно

Все дальше уходят в прошлое военные годы, и все меньше остается в боевом строю ветеранов Великой Отечественной войны. Залечены ее раны на родной земле. Давно перепаханы окопы, воронки, осыпались, заросли разнотравьем да кустарником землянки и блиндажи. Заново отстроены города и села, по которым страшным ураганом прошла война. Выросли новые поколения советских людей. И именно им — нынешнему и грядущим поколениям — нести эстафету ратной славы фронтовиков, отстоявших в жестоких битвах честь, свободу и независимость нашей Родины.

Память… Память народная не подвластна времени, бережно хранит имена тех, кто 22 июня 1941 года на границе от Баренцева до Черного морей принял на себя первый удар немецко-фашистских полчищ, кто на иссеченных пулями и снарядами стенах Брестской крепости писал своей кровью: «Умираю, но не сдаюсь. Прощай, Родина!», тех, кто грудью заслонил советскую столицу, а затем долгими, тяжелыми дорогами войны дошел до Берлина и водрузил над рейхстагом Знамя Победы. Минувшие с тех пор десятилетия еще ярче высветили особое значение грандиозных битв и сражений за свободу и независимость социалистической Родины, невиданные героизм и стойкость советских воинов, не щадивших ни сил своих, ни самой жизни во имя счастья советских людей, во имя светлого будущего нашей Отчизны.

Дороги войны… Они и сегодня, спустя многие годы, видятся фронтовикам со всей отчетливостью. Они и сейчас тревожат наши сердца, будоражат память. Стоит закрыть глаза — встают перед мысленным взором лица друзей-однополчан, живых и павших, с кем мне, автору этих строк, сначала политруку роты, затем комиссару танкового батальона, а к концу войны заместителю командира полка по политической части, не раз доводилось участвовать в боях, с кем по закону фронтового братства приходилось делить и последнюю самокрутку, и кусок сухаря, и глоток воды. Их мужество, доблесть и сила любви к Родине, их верность идеалам коммунизма, душевная чистота не перестают восхищать. И было бы величайшей несправедливостью не сказать о них хоть несколько добрых слов, умолчать об их героических делах, которые влились в одно общенародное дело — разгром жестокого и коварного врага.

Среди тех. с кем свели меня дороги войны, было немало фронтовых политработников, коммунистов. Возраст, склад характера, социальное происхождение у них были разные. Но всех их объединяли и роднили чувство высокой ответственности за судьбу Отчизны, умение даже в тяжелейшей обстановке боя сохранять присутствие духа, вселять в бойцов веру в окончательную победу над врагом, с искренностью и страстью нести в массы живое слово партии. Они были беззаветными бойцами партии, и самой сильной, самой неотразимой их агитацией было то, что они первыми поднимались в атаку и, презрев смерть, шли впереди атакующих.

Случалось, что даже первый шаг на фронте становился для них последним. Но он, этот шаг, не был напрасным. Ведь личный пример коммуниста давал людям и силу, и смелость, и ярость в бою. Это о них, несгибаемых бойцах нашей ленинской партии, точно и сильно сказал один поэт-фронтовик:

Коммунисты бойцами значатся

И за спины других не прячутся.

Об Отчизне мысли их первые,

Но и первые пули — им.

Сейчас имена многих из них золотом выбиты на граните и мраморе. О них поются песни и пишутся книги. В память о них — Вечный огонь у Кремлевской стены…

Нам, живущим, это близко и дорого. Потому-то и нет для нас ничего более возвышенного и благородного, чем в меру своих сил обогащать эту светлую память о них. И если представляемые мной на суд читателей эти записки внесут хоть малую толику в решение такой задачи, автор сочтет свой труд не напрасным.

Шел июнь сорок первого. В Забайкалье он был, как всегда, жарким, засушливым. Солнце днями напролет калило землю, но разбросанные в беспорядке до самого горизонта безлесные сопки пока не поддавались зною, продолжали молодо зеленеть разнотравьем. Даже вокруг нашего военного городка, где земля была буквально перепахана гусеницами танков, было на удивление зелено, и по вечерам, когда еще не наступала темнота, но из-за сопок уже тянуло прохладой приближавшейся ночи, ребятишки устраивали там военные игры. Дети командиров, многие из которых принимали участие еще в боях на Халхин-Голе, они знали, что такое атака, дозор, авангард. Их речь изобиловала военными терминами. Они играли с лихим мальчишеским упоением, самозабвенно, дружно. Но так было до тех пор, пока не наставало время определять противоборствующие стороны. Обычно все хотели быть советскими танкистами, и никто, даже самый несмышленый карапуз, не соглашался хоть на несколько минут стать нарушителем границы или самураем.

Наш военный городок располагался в пустынной местности, неподалеку от одного из разъездов. Вокруг — ни деревни, ни поселка, только высились горбы сопок. Во второй половине лета эти сопки становились сначала бурыми, затем блекло-желтыми. Высохшая на них трава невесть от чего часто загоралась, причем это, как правило, случалось именно ночью. Бывало, ложишься вечером спать — нигде ни огонька, ни дыма. А в полночь проснешься — уже пылает.

Эти пожары, прямо скажем, мешали нам спокойно жить, если только насыщенную боевой учебой жизнь нашей 17-й танковой дивизии можно было назвать спокойной. Ведь дым заволакивал все окрест, дышалось трудно, а мы, поднятые по тревоге, тратили иногда целые дни на борьбу с огнем.

Единственными архитектурными достопримечательностями нашего городка были, пожалуй, только Дом Красной Армии да два жилых здания из красного кирпича. Они никак не гармонировали с другими строениями — барачного типа казармами, всевозможными складами, неуклюжими бревенчатыми домами, обладавшими одним парадоксальным свойством: летом аккумулировать жару и духоту, а зимой — холод. В этих домах жили семейные — командиры и сверхсрочники. Но всем квартир не хватало, и некоторые семьи, конечно же временно, до постройки таких же бревенчатых домов, располагались в землянках. В них, кстати, и в самые лютые морозы было тепло, а в летний зной — свежо и прохладно.

Вольготнее же всех было холостякам. Те жили в казармах, в отгороженных от спального помещения личного состава комнатенках, рассчитанных на три-четыре человека. И получалось, будто и в свободное от службы время они продолжали служить. Но, признаться, холостяки от этого ничуть не страдали. Ведь все неудобства окупались с лихвой, когда полк, к примеру, поднимался по тревоге — все рядом, под рукой, не надо далеко бежать.

А тревоги в то время были частыми, учения следовали одно за другим. Мы совершали марши, учились метко стрелять, преодолевать противотанковые рвы и надолбы, минные поля и крутые склоны, ходить за огневым валом в атаку на условного противника. Ни характерная для тех мест сильная жара, ни сорокаградусный мороз зимой — ничто не отменяло боевой учебы. Мы понимали: так надо. В мире к тому времени уже вовсю громыхала война. Кованый сапог гитлеровского вермахта топтал землю многих европейских государств. Мрачные тучи войны вплотную подползли и к нашим западным границам. Да и на восточной границе СССР было тревожно. Японские милитаристы, хозяйничая на севере Китая, продолжали устраивать провокации против Советского Союза. Видимо, их ничему не научили уроки, преподанные Красной Армией на Хасане и Халхин-Голе.

Была и еще одна очень веская причина для того, чтобы проводить в те дни боевую учебу личного состава столь напряженно и интенсивно. Боевые действия у озера Хасан и на Халхин-Голе, а особенно советско-финляндская война, хотя и закончились в нашу пользу, выявили и ряд недостатков, которые были прямым следствием упрощенного понимания отдельными командирами характера современного боя, недооценки сил и возможностей противника. Стало ясно, что при обучении воинов не всегда создавалась сложная обстановка и эти, так сказать, тепличные условия приводили к пробелам в боеспособности войск.

Опыт минувших боев с врагами Отечества был своевременно учтен. Поэтому боевая учеба в частях Красной Армии в 1940–1941 годах стала качественно иной. Теперь, как того требовал Нарком обороны Маршал Советского Союза С. К. Тимошенко, бойцов и командиров стали учить тому, что они должны делать в современной войне, максимально приблизили обстановку занятий и тактических учений к жестким условиям реального боя.

В Забайкалье я приехал из Орла, где в бронетанковом училище служил политруком курсантской роты. Но в 1940 году институт политруков упразднили, и в один из июньских дней меня вызвали к комиссару училища полковому комиссару Сергееву.

— Вы, молодой человек, не волнуйтесь, место для дальнейшего прохождения службы мы вам подыскали, — сказал он. — Подойдите, пожалуйста, к карте…

Я подошел к висевшей на стене большой карте Советского Союза и вопросительно посмотрел на полкового комиссара. Тот, неторопливо поднявшись из-за стола, взял указку и направил ее острие куда-то в самую восточную часть карты.

— Забайкалье, — сказал он. — Живописные, говорят, места… — Он скосил на меня умные, чуть иронические глаза: мол, каково?

— Разрешите узнать время отъезда? — только и ответил я на его немой вопрос.

— Оформите документы и поезжайте. Кстати, вы же только что обзавелись семьей. Это хорошо. Иначе в тех краях было бы трудновато… Ну, желаю вам счастливой службы! — ободряюще улыбнулся полковой комиссар и подал мне свою сухую и теплую ладонь.

Я вышел из кабинета, ощущая в душе радостное нетерпение поскорее отправиться в дальнюю дорогу.

Документы мне заготовили в тот же день, а на следующий я был уже в пути, договорившись с женой, что она приедет ко мне сразу же, как только я дам знать.

Дальняя дорога показалась легкой и нескучной. Молодости, как известно, некогда задумываться над превратностями судьбы. Да и к чему? Ведь впереди — целая жизнь…

И вот с тех пор прошел уже почти год. За это время я успел поднабраться опыта — и военного, и житейского. Да и к суровому забайкальскому краю привык. И вдруг — снова расставание. Произошло это так. Ясным июньским утром в штаб полка вызвали командира батальона капитана В. А. Виноградова.

— Наверно, по поводу завтрашней стрельбы, — предположил он. — Как думаешь, политрук?

Спросил он меня потому, что я, будучи замполитом танковой роты, одновременно исполнял и обязанности заместителя командира батальона по политической части.

— Возможно, — ответил я.

Никто из нас, кстати сказать, не придал вызову Виноградова особого значения: комбатов требовали в штаб полка часто, поводов для этого было достаточно.

Вернулся капитан необычно быстро, через каких-нибудь полчаса. Возбужденно зашагал по штабу из угла в угол, в раздумье покусывая нижнюю губу. Затем резко остановился и приказал:

— Всех командиров рот и замполитов ко мне!

Когда мы собрались, комбат без всякого вступления огорошил:

— Завтра едем на запад, в лагеря. Наша дивизия срочно передислоцируется. — И, сделав короткую паузу, продолжил: — Грузиться на платформы будем сегодня. Таков приказ.

Кто-то из присутствовавших не выдержал, воскликнул:

— Вот здорово! Хоть на людей посмотрим. А то совсем одичали здесь.

— Прошу помолчать, — сухо заметил Виноградов, хотя лицо его, темное от жестких забайкальских ветров и раннего загара, особой строгости на сей раз не выражало. — Наша задача, — продолжил он, — хорошенько закрыть танки деревянными щитами. Часовых тоже будем маскировать. Ехать придется в закрытых теплушках…

Отдав все необходимые распоряжения, комбат спросил:

— Вопросы есть?

Вопросы были. Первым встал один из командиров взводов — вчерашний выпускник училища, молоденький, еще с нежно-розовым, как у девушки, лицом.

— Товарищ капитан, а зачем такие предосторожности? Танки — в деревянные коробки, часового — неизвестно куда, погрузка — срочная… На войну, что ли, едем?

Комбат недовольно нахмурился. Он не любил наивных вопросов, считая их проявлением незрелого ума. Поэтому еще суше ответил:

— Вам сказано ясно: едем в лагеря. А что касается мер предосторожности, то это простая маскировка воинского эшелона. Понятно? Еще вопросы?

— А как быть с семьями? — спросил кто-то.

— Семьи пока останутся здесь. Доберемся до места, тогда подумаем и о них. — Капитан Виноградов встал, надел фуражку, тем самым давая понять, что разговор окончен. — К выполнению приказа приступить сейчас же, немедленно, — решительно добавил он.

Все быстро стали покидать штаб.

— Задержись-ка на минуту, политрук, — остановил меня комбат. Когда, кроме нас, никого в штабе не осталось, спросил: — Как думаешь, не пахнет ли тут войной?

Что я мог ему ответить? Я знал столько же, сколько и он: поглотив половину Европы, фашистские войска стоят у порога нашей страны. Другое дело — рискнут ли они переступить его? И если рискнут, то когда именно? Этого никто не знал. Но мы, политработники, считали своим первейшим долгом на занятиях, политинформациях и просто в беседах с красноармейцами постоянно подчеркивать насущную необходимость высокой бдительности и боевой готовности. И вот сейчас…

— Думаю, что на запад мы все-таки едем неспроста, — ответил я комбату.

— И у меня такая же мысль, — сказал он озабоченно. — Наверно, готовимся…

Погрузку в эшелон мы начали вечером того же дня. Городок сразу же стал похож на потревоженный улей, хотя во всем и ощущались четкость и организованность. Из штаба, казарм выносились немудреное армейское имущество, сейфы с документацией. В воздухе повис густой, до ломоты в ушах, гул танковых моторов. Это из парка один за другим выходили наши боевые машины. Взбивая гусеницами белесую пыль, они направлялись к платформам. Там их уже ждали те, кому было поручено сколачивать деревянные щиты и прикрывать ими технику.

Т-26, находившиеся на вооружении нашего батальона, относились к типу легких танков. Выпускать их стали в 1933 году. Вооружение — 45-мм пушка и 7,62-мм пулемет. Кстати, до этого Т-26 имел две башенки, выглядел странно и неуклюже. Последующая модернизация дала ему ряд преимуществ: солиднее стала бронезащита, однобашенное устройство значительно снижало возможность его поражения.

В танке появилась радиостанция, что повысило управляемость подразделениями, а значит, и их маневренность в бою.

Конечно, Т-26 был не лучшим нашим танком, но мы к нему как-то привыкли, считали верной и надежной машиной. И теперь при погрузке заботливо обслуживали перед дальней дорогой: чистили, смазывали, закрепляли, укрывали от постороннего глаза пахучими сосновыми досками.

Чуть в стороне от эшелонов стояли члены наших семей — жены, ребятишки, матери. Они то и дело порывались нам помочь, но назначенный начальником эшелона капитан Виноградов вежливо, но категорично отказывал им в этом, просил не мешать.