Читаем О чём пела золотая кукушка онлайн бесплатно

…Зимняя ночь. Тихо и темно вокруг. Только одно окно светится в улусе — хакасском селении. Береза во дворе боится веткой пошевелить, чтобы не вспугнуть песню. В доме на узорной белой кошме сидит хайджи — сказитель. Жилистой рукой он перебирает струны чатхана.

Вокруг сказителя сидят слушатели — мужчины и женщины, старики и дети. Закрыв глаза, они покачиваются в такт мелодии. Песня тянется, как волшебная нить, из сердца в сердце, связывая единым дыханием сказителя и слушателей. Рокочут струны, и звучит древняя богатырская песня.

Приговаривают старики: «И-и-и-к! Кто не поймет певца, пусть у того голова облысеет. Кто не скажет «и-и-и-к», пусть у того грудь окаменеет».

А голос певца сливается со звуками чатхана. И уже не слышишь, где говорят волшебные струны, а где грудной и мощный голос самого певца.

Вдруг струна оборвалась. Вскочил старый Соян, бросился к двери. А со двора неслось тревожное ржание его верного друга — иноходца. За певцом кинулись слушатели, и скоро они на руках внесли Саврасого в дом.

Оказывается, поскользнулся любимый иноходец хайджи, сломал ногу. Глядя в глаза иноходцу и положив один конец чатхана на шею Саврасого, запел гортанно Соян, и его голос, как горный родник, звонко зазвенел:

— Ах, Саврасый, старый друг мой, сколько мы с тобой вместе видели и плохого и хорошего! У тебя сломана нога, у чатхана оборвалась струна, а у меня трещина на сердце! Помнишь, друг, Уйбатскую степь? Потрескавшуюся, желтую землю, где даже ворон не каркает — такая она пустынная. Можно упасть, и земля не напоит тебя. Она сама задыхается без влаги. А туда, где есть вода и растет тучный хлеб, нас с тобою, друг, не пускают. Там бай. Такой толстый, что сам сапоги не может надеть. Я ему надеваю сапоги за черствый кусок хлеба. И если что не так, он бьет меня. Помнишь, друг, как мы с тобой спасали однажды белогрудую березку. Снял я с березки черную, как бай, жирную гусеницу, бросил оземь, и ты раздавил ее копытом. Пусть не точит березку белую! Пусть потрескавшуюся, унылую степь досуха, но облизывает суховей! Ах, Саврасый, мечтали мы с тобой всю степь живой водой напоить — сами воды не видели… Прощай, друг!

Так пел Соян когда-то.

Я вспоминаю свое далекое детство и своего дядю — Сояна Боргоякова, прославленного певца и сказителя. Как он рассказывал об отважных алыпах — героях Албании и Хыр-Хулуне. Все, кто слушал его, не могли от волнения сдержать слез. И я тоже плакал, прижимаясь лицом к жестким рукам дяди Сояна. С тех далеких-далеких лет и живет во мне память о нем и образы тех сказаний, которые он пел. И теперь, когда слушаю или читаю родной эпос, слышу, как внезапно, предвестьем беды, резко обрывается струна чатхана и раздается то жалобное, то тревожное ржание коня.

Хакас без коня не представляет себе жизни. Гривастый скакун — верный друг богатыря-алыпа в наших героических сказаниях.

Лучшие черты народа, его мечту о прекрасной жизни воплощают в себе герои богатырских сказаний. Народ мечтал о совершенном человеке, человеке — борце за счастье людей на земле, и создавал в своих сказаниях таких героев, как Албанчи и его сподвижники.

Хакасы — немногочисленный древний тюркоязычный народ. Основное ядро его сложилось более тысячи лет тому назад в бассейне среднего течения Енисея и его притока реки Абакан в Южной Сибири. В это время развитие местных племен привело к образованию раннехакасского государства, имевшего достаточно мощную по тем временам экономику и культуру. Однако в начале XIII века государство древних хакасов было уничтожено полчищами Чингисхана. В этом отношении судьба наших предков была похожа на судьбы многих древних народов нашей страны, в частности алтайцев и тувинцев.

К началу XIII века хакасские племена уже имели богатый героический эпос, с устоявшимися идейно-художественными традициями. Средневековый хакасский эпос складывался не в отрыве, а на основе сложившейся ранее традиции: между сказаниями, отражающими эпоху первобытнообщинного строя и период его разложения, и между эпосом древнехакасского цикла существует прямая преемственность, генетическая связь.

Погибла самобытная культура, экономика и письменность. Но памятники устного творчества народа — сказания и песни — остались, передавались из поколения в поколение и дошли до наших дней.

«Интерес русских и иностранных ученых к истории, этнографии и устному народному творчеству хакасов проявлялся начиная с первой четверти XVIII века и связан был с экспедициями, которые направлялись в Сибирь, первоначально по инициативе Российской Академии наук при Петре I.

Первая попытка записи хакасского фольклора принадлежит шведу Ф. И. Страленбергу, путешествовавшему по Сибири и побывавшему на Енисее, в районе г. Красноярска…

Сведения о фольклоре хакасов сообщают участники второй Камчатской экспедиции, длившейся с 1733 по 1743 год. В ней принимали участие члены Российской Академии наук И. Гмелин, Г. Ф. Миллер и другие».

В разные годы хакасским фольклором, в частности героическими сказаниями, занимались видные ученые. По мнению известного ученого В. В. Радлова, хакасский «эпос является самим народным сознанием, живущим в народе и меняющимся с ним».

Популяризацией и изучением богатырских поэм хакасских племен занимался известный тюрколог и первый хакасский ученый, профессор Н. Ф. Натанов (1862–1922). Он писал, что хакасские племена в своем творчестве не подверглись чужому влиянию — ни татарскому, ни монгольскому, ни русскому, они имеют свою богатую устную литературу, хотя у них и нет письменности.

Вершиной хакасского фольклора являются героические сказания — «Албанчи», «Хулатай» и другие, стоящие в одном ряду с крупнейшими эпическими произведениями, такими, как русские былины, «Манас», «Джангар», «Якутские олонхо».

В хакасских героических сказаниях, особенно в «Албанчи», осуждается захват чужих земель и порабощение людей.

Эпос передает огромную духовную силу народа, его веру в торжество добра и справедливости. Но добро и справедливость добываются в жестокой борьбе. Надо испытать и горечь поражения, чтобы острее почувствовать и осознать сладость желанной победы. Народ, страдавший от грабительских опустошительных походов и набегов, мечтает об установлении вечного мира на земле.

Автор повести «О чем пела золотая кукушка» сохранил дух и основные идеи хакасского героического эпоса. Пользуясь изобразительными средствами русской прозы, автор сумел воссоздать стиль старинного сказания, его своеобразную поэтику.

Последний раз я слушал «Албанчи» на праздновании 90-летия народного сказителя Семена Прокопьевича Кадышева. Мы, хакасы, так же не представляем хакасскую степь без седых древних курганов — могил наших предков, как не представляем нашу литературу и наш фольклор без мудрого ахсагала С. П. Кадышева (1885–1977).

Я видел, как старая лиственница обнимает своими могучими корнями макушку горы. Вот так же и образы его сказаний пленяют слушателей, цепко укореняясь в памяти.

Много раз я слушал народного хайджи и еще столько же раз послушал бы песнь о его любимом герое Албанчи.

Давно уже нет в живых старого Сояна, а песни его живут в народе, и каждый год народ добавляет к этой песне новую строку.

Повесть «О чем пела золотая кукушка» я прочитал с большим интересом. Может быть, оттого, что я вырос среди народных певцов и сам слушал и рассказывал сказания с малых лет.

А теперь и вы, юные читатели повести «О чем пела золотая кукушка», имеете возможность познакомиться со старой и вечно юной песней хакасского хайджи.

Михаил Кильчичаков

Это было в начале времен, и древняя эта быль дошла до нас от прошлых людей, которые под звуки семиструнного чатхана сложили песнь о славных подвигах могучего алыпа-богатыря по имени Албанчй, сыне гордого Хулатая, внуке мудрого Албыгана.

Сказывают, было это тогда, когда еще начинала только зарождаться опоясанная небесным сводом земля; когда желто-красная медь только еще начинала затвердевать, когда густопенные, быстроструйные реки с шумом прокладывали себе русла среди огромных каменных глыб; когда стройные вершины ста пород деревьев, мерно покачиваясь, устремляли свои верхушки в глубь неба и не знавшая еще следов человека и когтистого зверя поверхность земли стала покрываться вечнозеленой и густолиственной тайгой.

Говорят, было это в начале начал, когда вздыбленный снежновершинный Кирим почти достигал дна неба, а у подножия этой огромной тасхыл — горы звонко катил свою теплую, как кровь, воду горный ручей Хан-Харасуг.

Рук и ног не имел, а скалы ломал — таков был вечно бурлящий ручей. По берегам Хан-Харасуга расселилось так много людей, что и в ясный день невозможно было бы сосчитать несметного количества белых юрт.

Самый красивый белый дворец принадлежал мудрейшему из мудрых, красноречивому Албыгану.

По одну сторону Хан-Харасуга виднелась голая гора Кирим, а по другую сторону, у самого жилища старого богатыря, высилась, упираясь в небесную твердь, коновязь — золотой столб, к которой привязан был густогривый серо-буланый конь Ойат.

Могучий и быстроногий красавец Ойат может соперничать лишь с гордым скакуном Хара-Хулатом, которым владеет сын Албыгана юный алып Хулатай.

Верный помощник отважного богатыря, Хара-Хулат тоскует по стенному приволью, по буйному ветру, гуляющему по дорогам, похожим на аркан, у которого нет конца.

Так вот и мается на привязи, поглядывая на золотой столб, Хара-Хулат, словно приглашает в далекий путь своего хозяина.

Но еще молод богатырь Хулатай — позвонок его не окреп и молоко материнское на губах не обсохло. И пока не решается он покинуть родные места.

Вместе с красавицей сестрой Алтын-Кеёк встречает и провожает солнечные дни да лунные ночи славный Хулатай. Веселится, напевая звонкие песни, юная Алтын-Кеёк, и всякий раз, когда горизонт озарится алой полоской рассвета, выбегает она на зеленую поляну, чтобы первые лучи ласкового солнца погладили ее шестьдесят черно-смольных косичек.

Но никто не может развеять черную печаль, охватившую сердце Хулатая. Его не радует начало нового дня — он тоскует по ратному делу, он жаждет славы.

И вот однажды, набравшись смелости, Хулатай подошел к старому Ал-быгану и молвил:

— Отец, ты мудрейший богатырь солнечно-лунного мира, и тебе ли не знать: нет брода, который не перешел бы лось, нет мужа, который бы вырос, не испытав горя, нет чащобы, где бы не ступала когтистая лапа медведя, и нет юноши, который бы смог без жестоких испытаний стать отважным героем. Ты многому научил меня, отец. Теперь разреши мне покинуть твой дом и на вольных просторах поискать богатырской славы. Я хочу в дальних краях побывать, на людей посмотреть. А здесь что — только охота… Есть у меня верный Хара-Хулат, но я хочу найти такого скакуна, который был бы достоин меня, а если попадется на пути смельчак, подобный мне, я буду биться с ним до тех пор, пока он не скажет, что я самый сильный во всем подлунном мире.

— Не пустым ли бахвальством тешишь ты свое юное сердце, сын мой? — ответил мудрый Албыган. — Да, грудь земли не раз топтали копыта могучих скакунов, видала земля и немало бесстрашных храбрецов, жаждавших славы. Не ты первый и не ты последний! Не растрачивай на безрассудный гнев силу, нужную для настоящего дела! Зачем обижаешь преданного Хара-Хулата? Или сила богатырская покинула его? Или изменил тебе верный конь и ты хочешь в бескрайних просторах заарканить другого?

Молчал, хмуро потупясь, Хулатай. Слова отца не тронули его сердца. Он мечтал о славе, и речь мудрого старейшины рода лишь раздражала его.

— Сын мой, — продолжал Албыган, — много на свете еще горя и слез. Много сиротливых юрт ютятся на пыльных дорогах и тоскуют о счастье. Да и не каждый имеет свой кров. Голод и холод находят приют во многих жилищах, мор и болезни — частые гости в наших стойбищах. Ты должен гаснущее пламя разжечь, умершего человека оживить! Не задирайся, если могуч, и не дури, если силен! Пусть сила уступит разуму, и тогда сердце твое будет принадлежать людям. Этому я учил тебя, сын мой! Я стар и слаб, и годы мои улетели, словно стая лебедей, скрывшаяся в небесной дали. Глаза мои, некогда яркие, как утренние звезды, теперь ослабели — оглянусь назад и вижу лишь собственную тень; волосы мои, некогда черные, как вороново крыло, побелели, словно туманом покрылись. Кто будет ныне стоять у границ родимой земли? Кто поведет за собой смельчаков, готовых на подвиг ради громкой славы и шумных почестей? Вся надежда была на тебя! Я мечтал, чтобы ты, Хулатай, стал главою каждого рода, чтобы всех одарил ты одеждой и кровом, чтобы юрты наши не знали ни горя, ни слез! Если выполнишь мой наказ, то на землях твоих каждый жеребенок вырастет скакуном и каждый обездоленный сирота будет непобедим в бою!

Ни слова не сказал в ответ Хулатай. Он сделал вид, что во всем согласен с отцом. А сам упрямо думал о дальней дороге, которая, если бы смогла вытянуться, то уперлась бы в самый край земли.

В глубокой тайне юный богатырь начал готовиться к задуманному походу. Надев кольчугу, он прикрепил за спиной сверкающую огненным наконечником пику, туго затянулся золотым поясом, взял в руки месяцеподобный лук и прицепил колчан такой величины, что на нем сорока смогла бы свить гнездо для своих птенцов.

Облачась в боевые доспехи, Хулатай поспешно направился к золотому столбу — коновязи. Хара-Хулат, перебирая передними ногами и пританцовывая задними, с нетерпением ожидал своего хозяина. Приветливо потрепав по холке верного друга, юноша вдел ногу в чугунное стремя и, взявшись за удила, готов был вскочить в седло. В это время Алтын-Кеёк, увидев собравшегося в дальний поход Хулатая, обратилась к нему с такими словами:

— Брат мой единственный, не забывай родной земли! Старших почитай — годы твои будут долги, младших оберегай — дни твои будут светлы. Ушедшего — верни, умершего — оживи! Народ дал тебе могучую силу, не растрать ее понапрасну. У кого лошади нет, тому лошадь дай; у кого одежды нет, того одень. Прохожему — не мешай, проезжему — не перечь! Будь счастлив в пути! Возвращайся с удачей!

Молча выслушал сестрин наказ Хулатай. Ничего не промолвил в ответ, вскочил на резвого Хара-Хулата и, даже не кинув прощального взгляда на родной улус, рысью направил коня в сторону скалистого перевала.