Читаем Записки белого кирасира онлайн бесплатно

Корнет Юрий Константинович Мейер

«Российский Архив» публикует воспоминания Юрия Константиновича Мейера (1897–1994), корнета лейб-гвардии Кирасирского Его Величества полка.

Полк этот, один из старейших в Российской империи, был сформирован в 1704 г. по указу Императора Петра Великого. В Мюнхенской Публичной библиотеке хранится письмо Императора за № 635 от 28 марта 1704 г. к боярину Тихону Никитичу Стрешневу: «Min Her. Я говорил Вам, чтобы сего лета прибрать два полка драгун, один поскорее, а другой как наберется, о чем нонче подтверждаю, чтобы один поскорее и людей полутче набрать и прислать»[1].

На основании этого письма вышел указ, который заканчивался словами: «…и из тех недорослей набрать в драгуны два полка, две тысячи человек. А ружей, фузей и к ним перевязи с крюки и бощмаки, пистоли с ольстре, лядунки, шпати взять на них из оружейной палаты, да им же сделать из земского приказа немецкие седла из войлока и с пахвы, узды с мунштуком и с наперстными, шляпы и прислать в разряд. И о том в те приказы послать памятиж»[2].

26 июля 1704 г. во исполнение этого указа был сформирован из дворянских недорослей Драгунский Иоганна Данееля Портеса полк, затем переименованный в Невский драгунский полк. В 1731 г. он стал Лейб-Кирасирским. Переименованный в июле 1917 г. в Подольский кирасирский, полк был расформирован в декабре того же года, просуществовав 213 лет, служа верой и правдой российским императорам и Родине[3].

Началась Гражданская война. По инициативе небольшой части офицеров-кирасир, присоединившихся к Добровольческой армии, при Сводно-Гвардейском полку была сформирована команда конных разведчиков, которая положила начало возрождению лейб-гвардии Его Величества полка. С сентября 1919 г. Мейер — прапорщик, а затем корнет этого полка Добровольческой армии. О действиях Мейера в бою 30 октября 1919 г. командовавший 2-м эскадроном А. Д. Кучин (убитый 17 февраля 1920 г. под станцией Егорлыцкой) писал в своем дневнике: «… Корнет Мейер принял командование 2-м полуэскадроном и весь день вел бой как в пешем, так и в конном строю, выделяясь своей храбростью и порывом вперед»[4].

К середине августа 1920 г., после боев в Северной Таврии, в Лейб-эскадроне осталось в живых всего 17 кирасир, и тогда же он был пополнен остатками эскадрона кирасир Ее Величества, входившего в состав того же Гвардейского кавалерийского полка. В августе Мейер со своим полком отправился на фронт. В бою под деревней Федоровка он был ранен и эвакуирован в госпиталь.

Наступили последние дни пребывания Добровольческой армии в Крыму. 31 октября итальянский пароход «Корвин», перегруженный ранеными из ялтинского госпиталя княгини Барятинской (там лежал раненый Мейер) и другими беженцами, вышел в море.

Эскадрон кирасир Его Величества в составе Гвардейского кавалерийского полка во главе с командиром полка полковником Сафоновым погрузился в Ялте на пароход «Крым» и прибыл в Константинополь. Окончательным пунктом эвакуации армии, согласно приказу Главнокомандующего П. Н. Врангеля, был определен полуостров Галлиполи. Начался «период галлиполийского сидения», продолжавшийся до августа 1921 г. Через некоторое время Мейер оказался в Белграде, где уже находились его родители. В первые годы эмиграции Мейер поставил перед собой три цели: не опуститься морально, преуспеть материально и продолжить борьбу за Россию. Знание немецкого и французского языков помогло ему устроиться в немецкую торговую фирму в Белграде, представлявшую иностранные фирмы на Балканах и Ближнем Востоке. Впоследствии он стал директором отделения, а затем и самостоятельным торговым агентом.

В апреле 1941 г. после капитуляции Югославии и оккупации ее германской армией, Мейеру удалось связаться с одним из бывших своих сослуживцев и поступить на работу в его частную контору в Берлине.

С началом войны Германии против Советского Союза русская эмиграция оказалась перед серьезным выбором: победа нацистов («пораженцы») или победа большевиков («оборонцы»). Формировалась идея так называемой третьей силы (за Россию без немцев и большевиков).

Так было в гражданскую войну в Испании, когда к генералу Франко прибыло около 70 русских добровольцев-эмигрантов. Так случилось и в сентябре 1941 г., когда в Югославии был создан из русских эмигрантов Отдельный Русский Корпус (затем — Русский Охранный Корпус), который на протяжении всей войны вел боевые действия с югославскими партизанами и с советскими частями.

На Восточном фронте также создавались русские национальные формирования, главным образом из военнопленных. Одним из них был Казачий кавалерийский корпус, сформированный генералом германской службы Гельмутом фон Паннвицем (казнен в 1947 г. по приговору советского суда как военный преступник). С 1944 г. практически все русские национальные части были объединены в Русскую Освободительную Армию (РОА) под командованием бывшего генерал-лейтенанта Красной Армии А. А. Власова.

Ю. К. Мейер с самого начала примкнул к движению генерала Власова. Он был назначен чиновником по особым поручениям при Гражданском управлении Комитета освобождения народов России (КОНР).

После капитуляции Германии с 1945-го по 1953 г. Ю. К. Мейер жил и работал в Мюнхене, а затем в Обераммергау, где преподавал русский и немецкий языки в Школе военной разведки американской армии. В 1947 г. он издал книгу С. С. Ольденбурга «Царствование Императора Николая Второго» (второе издание в 1982 г.). В 1990 г. перевел с немецкого и издал в США книгу С. Б. Фрелиха «Генерал Власов (Русские и немцы между Гитлером и Сталиным)». Он один из старейших сотрудников нью-йоркского «Нового Русского Слова», регулярно печатается в газетах «Русская Мысль» (Париж), «Русская Жизнь» (Сан-Франциско), «Наша Страна» (Буэнос-Айрес) и в журналах «Возрождение» (Париж), «Возрождение» (Нью-Йорк) и «Наши Вести» (Монтрой).

С 1953 г. Мейер живет в США. Пятнадцать лет проработал в Школе разведки американского ВМФ в Анакосте (пригород Вашингтона), участвует в политической деятельности, являясь членом Республиканской партии США и президентом Республиканского клуба.

В 1973 г. Мейер принял участие в организации Конгресса русских Американцев (КРА) и в течение нескольких лет входил в состав Главного правления КРА, будучи также председателем вашингтонского отделения этой организации.

Бывшие кирасиры лейб-гвардии Кирасирского Его Величества полка составили в эмиграции Объединение полка. В 1993 г. в живых оставалось лишь двое кирасир — подполковник А. С. Бразоль и корнет Ю. К. Мейер. В феврале 1993 г. Бразоль скончался. В начале 1994 г. скончался и Мейер.

Публикуемая рукопись находится в фонде Общества истории Гражданской войны в России (Москва).

А. В. ШАХОВ

Моя семья по отцу дворянская и помещичья. Предок майор Мартын Мейер получил пожалованное при Екатерине Великой село Спасское-Кубань в Малоархангельском уезде Орловской губернии. Семья Мейеров там осела, и мой дед Александр Николаевич Мейер, родившийся в 1832 году, всю свою жизнь прожил в этом имении, дослужился до чина действительного статского советника и был много лет уездным предводителем дворянства, а при освобождении крестьян — мировым посредником. Моя мать, Анна Федоровна Гончарова, происходит тоже из семьи дворян Бессарабской губернии. Ее отец был генерал-лейтенантом и командовал бригадой.

Дед Мейер приобрел соседний хутор Ивановку, и к тому моменту, когда меня мальчишкой стали возить в Кубань, все имение составляло 1200 десятин, что для Орловской губернии считалось маленьким. Не буду отрицать, что в те годы (1904–1917), несомненно, большая часть земли в нашем районе принадлежала помещикам. Железнодорожная станция, на которой мы сходили, называлась Змиевка и была расположена на Московско-Курской железной дороге в 60 километрах от Орла. Следующая к югу станция была Поныри, от которой отходила ветка на Малоархангельск. Как за наше время изменились представления о времени, нужном для поездок! В Орле мы — отец, мать и я — садились на извозчика и ехали верст пять на Орловский вокзал. Почему-то в те времена вокзалы губернских городов были всегда расположены не только просто на окраине города, что было бы понятно, но еще версты за две от окраины. В Орле в те времена считалось особым шиком поехать на лихаче на вокзал ужинать: тамошний повар славился на весь город. Потом на почтовом поезде мы со скоростью 25 верст в час попадали в Змиевку.

Одно название станции будит в вас утерянные воспоминания о типичной русской станции начала этого века. Деревянное двухэтажное здание рядом с водонапорной башней, с несколькими путями, часто без особых перронов; внутри небольшое помещение с оконцем билетной кассы, дверь в буфет, в котором на прилавке к приходу поезда выставляются бутерброды и тартинки, прикрытые полукруглыми колпаками из железной проволоки — защита от мух, которые тут же гибнут, пытаясь с жужжанием и напрягая крылышки освободиться от клея желтой бумаги. Тут же дамская комната с креслами и диванами или с деревянной спинкой, на которой выгравированы инициалы названия железной дороги, или с клеенчатой обивкой, покрытой белыми холщовыми чехлами.

Второй этап путешествия закончен. Выходим на подъезд станции, на небольшую площадь с булыжной мостовой, обсаженную чаще всего осинами или липами. Кучер Николай, высланный нас встречать, подает к подъезду тройку. Коляска небольшая. Родители помещаются на удобном, глубоком и мягком заднем сидении, а я как мальчуган сажусь на откидную скамеечку, спиной к кучеру и лицом к родителям. 28 верст от Змиевки до Кубани мы проезжаем не спеша, за три часа. Итак, переезд в общем в 70 верст занимает часов 8.

Булыжная мостовая от переезда через железнодорожные пути тянется всего полверсты, и наступает момент, воспоминание о котором до сих пор, через 70 лет, наполняет меня чувством блаженства. Коляска съезжает на проселочную немощеную дорогу. Пыль ли на ней или грязь, но езда становится мягкой и нетряской. Лесов в этой средней части Орловской губернии почти не осталось, только в деревнях повсюду разлапые ракиты, а в усадьбах в саду и рощах — могучие дубы в 200–300 лет. Изредка на горизонте вы видите небольшую группу таких дубов, последние остатки от немилосердной вырубки. Местность сравнительно ровная, пологая, с медленными подъемами к какому-нибудь гребню. Кругом поля. Вид их, конечно, меняется в зависимости от времени года. Но если ехать в конце июня, то вот она, серо-желтая рожь, перемешанная вдоль дороги с полынью и с проглядывающими из ее гущины васильками, или красновато-розовая пшеница, которую, впрочем, здесь сеяли мало из-за недостаточного тепла в период вызревания. Колос у ржи грубый с длинной остью, у пшеницы он, я бы сказал, просто очень изящен. При принятом в те времена трехполье это — так называемый озимый клин, первый в трехлетнем круговороте. А вот и яровой клин с весенним посевом. Тут на первом месте овес со своими кистями, склоняющимися под весом наливающихся зерен. Гораздо реже на полях помещиков вы можете летом увидеть белый ковер цветущей гречихи мелкими белыми цветами и под ними красными тонкими стеблями или в конце июля ковер клевера с его темно-красными мохнатыми шарами-цветами на фоне зеленых листьев. Если вы выбираете дорогу, ведущую за крестьянскими дворами, чтобы объехать громадные лужи, прямую трясину на главной улице села, то позади изб вы увидите высокую коноплю с наливающимися кистями зерен, сплошные ярко-зеленые ряды гряд окученного картофеля, весной цветущего мелкими белыми цветами с желтым пестиком, или осенью — уже крупные светло-зеленые кочаны капусты.

При такой езде со станции Змиевки в Кубань вы в первом десятилетии нашего века убеждались, что Орловская губерния была дворянская и что при каждом селе было имение, да еще лучших российских дворянских родов. Первым на пути было Куракино. Александр Борисович Куракин был в те времена губернским Предводителем дворянства. Через 7 верст вы проезжали Столбецкое, имение Михаила Михайловича Мацнева. В 12-м и 13-м году он построил на свои средства на своей земле больницу для крестьян. В двух верстах от Столбецкого было имение Емельянова. И когда мы начинали приближаться к родному гнезду, то в низине открывалась деревня Алексеевка с имением Сергея Сергеевича Олив, бывшего в конце прошлого века помощником Главноуправляющего Уделами князя Виктора Сергеевича Кочубея. Когда коляска минует последний дом деревни и откроется широкий простор полей, то на горизонте в четырех верстах по пологому подъему мы видели две ракиты, так называемую Часовенку. Они были небольшие со сбитыми в сторону ветвями и редкой листвой — очевидно, давно воткнутые в землю вехи-путеводители, разросшиеся и удержавшиеся, невзирая на постоянные налеты ветров. Для меня и моей матери это было не столь важно, но для отца это был первый привет родной земли. Когда мы достигали вершины возвышенности у Часовенки, то уже катились по собственной земле, и за пологим спуском длиной с версту виднелась наша усадьба, пруд, плотина с двумя рядами мощных ракит, за прудом большой амбар с красной железной крышей и дальше купы столетних дубов в так называемой верхней роще. На каждой деревенской плотине есть маленький деревянный мост над протоком, по которому уходит лишняя вешняя вода. И вот шум колес по доскам этого мостика всякий раз для меня как бы замыкал прошедший период — жизнь в Самаре, гимназию, все городские удовольствия, — и начинался новый этап величайшего спокойствия и деревенских развлечений.